Ладога. Свете Тихий. 2007, праздник Преображения Господня. Фото: Я. Гайдукова.
С. Т. Григорьев-Патрашкин. На Валаам (1913 г.). Ч. 2. «Свете Тихий».
19 Октябрь, 2019
Зимняя гостиница. Валаам. Горностаев
С. Т. Григорьев-Патрашкин. На Валаам (1913 г.). Ч. 4. В зимней гостинице
31 Октябрь, 2019
С._Т._Григорьев-Патрашкин

С. Т. Григорьев-Патрашкин

Перед заходом кто-то раздавил солнце и оно потекло пламенным соком в воду, словно спелый плод. И ночь не наступила. Белая ночь — это для Петербурга. Белая ночь требует, чтобы сухо горели глаза, вечно голодного, вечно жадного столичного жителя. Здесь, на Коневце, вместо белой ночи совершается чудо. Настает после заката трепетное мгновение, когда остров тихо и незаметно тонет в стеклянной воде озера… Воздух ночью так ласкающе свеж, а вода так прозрачна, что чуда никто не замечает. Никто не думает о том, что только под водой бывает такой призрачный безгранично разлитый свет, что только под водой так могут звонить ночные колокола. А утром Коневец всплывает из озера и розы стряхивают с лепестков воду. И в бору долго еще стоит парной озерной туман.

C. Т. Патрашкин.

Источник: C. Т. Патрашкин. На Валаам. // День. 1913. №184 (272).

Поиск и фотография статьи: Наталья Потапова.
Распознавание: Яна Гайдукова.
Вычитка: Ирина Назарова, Яна Гайдукова.
Примечания, иллюстрации: Ирина Назарова, Яна Гайдукова.

Публикуется впервые с 1913 года!

Часть 3. Остров Коневец.

Ароматы острова. Ароматы острова. Епископ Витебский и Холмский Владимир (Путята) с букетом цветов. — Чудо белой ночи на Коневце. — Чёртова бухта. — Пение коневецких монахов. — Туманное ладожское утро. — Пение в тумане.


Все в мире имеет свой неподражаемый запах. В парфюмерию не верю. Она не способна воспроизводить запахи. Цвет яблони совсем не так пахнет, как духи того же названия. И какими бы благовониями ни заглушался свой присущий месту или предмету аромат, он победно просачивается насквозь. На фотографии и даже на картине художника можно не узнать сразу знакомого места, но по запаху узнаешь место тотчас и безошибочно, если хоть раз в нем был.

«Пески»[1] в Петербурге пахнут совсем иначе, чем Галерная Гавань[2], Елагин остров[3] не так, как Каменный[4]. Вагон третьего класса и православная церковь, «барская» квартира с ванной и помещичий дом, монастырь и шантан обладают типичными ароматами, которые никак нельзя спутать.

Коневецкий монастырь[5] меня поразил именно своим индивидуальным ароматом. Вокруг монастыря целая роща белых полудиких роз. Богомолки без зазрения совести обламывают розы целыми вениками, а архиерею на дорогу в Валаам собрали, как невесте, белый букет окружностью в колесо. И оттого, должно быть, так пышно и цветут белые розы, что их без пощады ломают.

Полянки среди розовых кустов — ковер левкоев. А к этим двум кадильницам запахов надо прибавить стоялый аромат сосны и ели, оттого так и обдало сразу пароход пряной волной. Но надо только пройти вокруг монастыря и выйти на берег, чтобы почуять подлинный коневецкий запах. От Коневца пахнет пресным морем. На лиловато-красный пляж набегает мягкая волна и ропщет непрестанно. И остров среди пресного моря пропах водой, чистой, прозрачной, чуть-чуть желтоватой, будто в ней растворены янтари, и до того пропах, что упоительно свежего запаха воды не могут заглушить ли ель, ни розы, ни левкои…GHISLAINE DE FELIGONDE

В монастырском лесу, прорезанном под парк, на скамеечках сидят монахи и беседуют с богомолками. Надо идти смотреть Конь-камень[6], над которым наши предки приносили забытым теперь богам в жертву коней… И не хочется… Лучше пойду на закат. Смешно признаться, но после Петербурга я был рад чистой и светлой воде, как чуду. Приклониться к набегающей волне и черпать воду горстью или еще лучше лечь грудью прямо на песок и пить «бычком» — какое блаженство. Все бы озеро, кажись, выпил…

Дорога закружила голову. И солнце садится как будто не там, где бы надлежало. Перед заходом кто-то раздавил солнце и оно потекло пламенным соком в воду, словно спелый плод. И ночь не наступила. Белая ночь — это для Петербурга. Белая ночь требует, чтобы сухо горели глаза, вечно голодного, вечно жадного столичного жителя. Здесь, на Коневце, вместо белой ночи совершается чудо. Настает после заката трепетное мгновение, когда остров тихо и незаметно тонет в стеклянной воде озера… Воздух ночью так ласкающе свеж, а вода так прозрачна, что чуда никто не замечает. Никто не думает о том, что только под водой бывает такой призрачный безгранично разлитый свет, что только под водой так могут звонить ночные колокола. А утром Коневец всплывает из озера и розы стряхивают с лепестков воду. И в бору долго еще стоит парной озерной туман.

Пароход ходил на ночь в «Чортову Лахту». В эту лахту выгнали нечистую силу из-под Коня-Камня. Все черти улетели туда стаей грающих воронов. И пароход туда ходил ночевать, что ли[7]. Там, в Чортовой Лахте, понятно, не бывает по ночам чудес. Во всяком пароходе есть немножко чертовщинки. Я думаю, что он и в Чотрову Лахту ходит из бесовской предусмотрительности — потонешь ночью с островом, а на утро, когда он святой всплывает, — «чортова расшива» так и останется на дне…


***

Где закат, там и восход — чуточку поправее. На колокольне перезвон. Архиерей на пароходе возвращается, — бодрый и свежий. Фотограф ловит архиерея в фокус своего аппарата, — бежит перед ним задом, — да все другие мешают, заслоняя собой епископа. Широко меряя сажени посохом, епископ витебский обгоняет спутников; чик —готово! Архиерей спит на ходу. Так и вышел: широко шагает. Как-то внезапно грянули на пристани певучее: «Достойно есть!» старинного столбцового напева.

Посмотрел — и певцов-то всего шесть человек, а звук дают такой, будто их двести. Коневецкие и валаамские иноки не боятся петь на открытом месте — так поют разве еще низовые мужики на Волге, да в южной степи.

Вот семинаристы на пароходе пели — а комнатно получалось. Если погромче, то пение перейдет в крик. А коневецкие монахи будто и не кричат, и голос полный — журавлиная труба поутру.

До Валаама три часа ходу. Вчерашнее вечернее настроение, когда хотели чаепитие устраивать, осталось за чертой ночи. На спардеке собрались те же, что вчера. Какая-то дама хлопочет, чтобы ее букет из роз постоял «хоть минуточку» в одном кувшине с архиереевым. Архиерей заметил на полу гребенку, поднял и приказал семинаристу: «Найди хозяйку».

Семинарист долго ходил и конфузливо опрашивал дам по очереди: «Не ваша ли?» У гребенки отломано несколько зубцов, а потому хозяйку не нашли; решили привязать гребенку веревочкой к трубной цепи у всех на виду… Вечер был теплый, а утро холодное.

Небо безоблачное. Тихо. Ясно. Неожиданно колыхнулся воздух и пароход очутился в прозрачном вблизи и совершенно непроницаемом на расстоянии двадцати метров тумане. Солнце над головой сияет и печет по-прежнему, а с боков обнимает морская сырость. Медные поручни тотчас покрылись росой, капельки повисли на железных решетках борта, тент набряк словно после ливня. Берега пропали. Тренькает звонок командного аппарата. Пароход уменьшает ход и становится похож на человека с завязанными глазами. Семинаристы поют на спардеке стихири[8] светлого воскресения. Странно звучит «Христос воскресе» на борту корабля в непонятной молочной мгле тумана. Пение не разгоняет тревогу беспредметности. На спардеке становится неуютно. Разговоры не вяжутся. Семинаристы после переглядываний и перешептываний запели: «Реве та стогне Днипр широкий»[9]. Архиерей послушал-послушал, да и ушел вниз. К семинарскому хору пристают пассажиры. Песня за песней. Сгрудились тесно около трубы спиной к холодному туману. «Да, у вас прекрасное контральто — спойте что-нибудь одна». «У вас тоже прекрасное сопрано, лучше вы сами спойте», «Браво! Спойте дуэт!» Долго конфузились и жеманничали, потом стали рядом и запели: «Уж вечер. Облаков померкнули края»[10]. На пароходе пахнуло пыльно-кислым запахом театра. Стало как будто теплее и уютнее. А пароход беспокойно кричит. Слышатся где-то далеко-далеко пушечные выстрелы и долетают до нас, разостлавшись над самой водой. Справа над туманом загорается лучистая золотая звездочка и раздается несколько колокольных ударов. Где-то за туманом с внезапной ясностью человеческий голос сказал, ему ответил другой — должно быть, рыбаки на лодке… Островок в несколько квадратных метром величиной, а на нем растут ольха и ели. Из воды красная веха торчит. И туман, как обрезало.[11] Впереди извилистый, глубокий фьорд, сияет золотой жар от солнца на главе пирамидальной церкви скита. Над гранитными обрывами веселый лес елей. И все не так, как ожидалось и мечталось. Все свое, не такое, каким знаешь по восторженным описаниям. В тысячный раз я испытываю восторг узнавания и царственный приоритет подлинного над воспроизведенным и изображенным. Действительность и единственно она — прекрасна.

  • Оригинал статьи С. Т. Григорьева-Патрашкина

    С. Т. Григорьев-Патрашкин. На Валаам. "День". 1913.

    С. Т. Григорьев-Патрашкин. На Валаам. «День». 1913.


[1] Пески́ — исторический район Санкт-Петербурга, располагающийся на месте Советских улиц (Рождественских), а также пересекающих их Мытнинской и Дегтярной улиц, Суворовского, Греческого и Лиговского проспектов.Песчаная гряда являлась отложением бывшего на этом месте моря. Район Песков был самым высоким в городе местом, и никогда не затоплялся во время наводнений.

[2] Гале́рная га́вань — залив в Василеостровском районе Санкт-Петербурга. Расположен в западной части Васильевского острова, связан с Невской Губой Шкиперским каналом. Является памятником фортификационного искусства.

[3] Ела́гин о́стров — остров в дельте Невы, в историческом районе, называемом Острова.

[4] Каменный остров — несколько островов, разделённых каналами и расположенных на севере Санкт-Петербурга.

[5] Коне́вский Рождество́-Богоро́дичный монасты́рь — православный мужской монастырь на острове Коневец в западной части Ладожского озера. Основан преподобным Арсением Коневским.

[6] Конь-камень — валун из серого гранита с прожилками кварца размером примерно 9×6 метров, высотой более 4 метров и весом более 750 тонн. Находится на острове Коневец в Ладожском озере. В историческом отношении валун представляет собой одно из редких сохранившихся финно-угорских святилищ.

[7] Сортанлахта (букв. «чертова бухта») — ныне бухта Владимирская. «Это финская гавань для таможенного осмотра» (Фаресов А. И. Поездка на остров Валаам. 1901.)

[8] Орфография оригинала.

[9] «Реве́ та сто́гне Дніпр широ́кий» — песня Данила Крижанивского на стихи Тараса Шевченко.

[10] Стихи В.Жуковского, дуэт Лизы и Полины из оперы «Пиковая дама» П.И. Чайковского.

[11] Подобное явление при входе в Монастырскую бухту наблюдалось неоднократно. Ниже фотографии 2017 года, снятые с интервалом в 6-8 секунд.

admin
admin
Экскурсовод Паломнической службы Валаамского монастыря

Оставить комментарий

avatar

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

  Подписаться  
Уведомление о