Советско-финская война. Валаам. Финские порты на карте.
Затонувший пароход «Walamon Luostari» на дне Большой Никоновской бухты. Ч.3. Поднятые предметы. Как сайт Valamo.ru помог идентифицировать пароход.
14 Сентябрь, 2019
Ладога. Свете Тихий. 2007, праздник Преображения Господня. Фото: Я. Гайдукова.
С. Т. Григорьев-Патрашкин. На Валаам (1913 г.). Ч. 2. «Свете Тихий».
19 Октябрь, 2019

С. Т. Григорьев-Патрашкин. На Валаам (1913 г.). Ч. 1. «Мы плывем в неведомую страну».

Осиновецкий маяк. Современный вид.

Осиновецкий маяк. Современный вид.

Сергей Тимофеевич Григорьев-Патрашкин (1875-1953), литератор и публицист, родился в семье рабочего-железнодорожника, в юности мечтал стать инженером. Чтобы платить за образование, зарабатывал уроками и литературным трудом, начал свою карьеру с 1899 года вместе с А.М. Горьким в газетах Самары, затем сотрудничал в разных изданиях Поволжья, Санкт-Петербурга, писал статьи, очерки, пьесы на политические и социальные темы.

В 1913 году входил в редколлегию социалистической газеты «День», которую Ленин яростно критиковал за либеральную позицию. Ленин также резко критически реагировал на статьи Патрашкина, например, на его позицию в отношении государственного языка. («Государственность есть утверждение культурного единства, — писал Патрашкин. — Если России суждено пребыть единой и нераздельной, то надо твердо отстаивать целесообразность русского литературного языка»[i]. «Все это верно, — возражал Ленин, — мы не хотим только одного: элемента принудительности»).

Горький относился к творчеству Патрашкина с большей симпатией и причислял его к «бродячим рыцарям народничества». Патрашкин любил писать о всех «заблудших и заблудившихся», о людях «на особицу», волновал его и судьба русской церкви между двумя революциями, пути духовенства на политическом поприще, в социальном служении. Он много ездил по России и написал немало путевых очерков, один из них, очерк о путешествии на Валаам, был опубликован в трех номерах газеты «День» в июле 1913 года (День. № 179 (267) 7.7.1913; № 184 (272), 12.7.1913; №191 (279), 19.7.1913).

Наталья Потапова.

[i] «День» (08.01.1914).


С._Т._Григорьев-Патрашкин

С._Т._Григорьев-Патрашкин

Часть 1. «Мы плывем
в неведомую страну».

«Мы плывем в неведомую страну». — Качка. — «Эдемские воспоминания» сигов. —  Пение псалма. — Епископ Витебский и Холмский Владимир (Путята) в окружении семинаристов. — Ладожский маяк.

Источник: C. Т. Патрашкин. На Валаам. // День. № 179 (267) 7.7.1913.

Поиск и фотография статьи: Наталья Потапова.
Распознавание: Яна Гайдукова.
Вычитка: Ирина Назарова, Яна Гайдукова.
Примечания, иллюстрации: Ирина Назарова, Яна Гайдукова.

В электронном формате публикуется впервые!


Из фабричных окон работницы машут платками и космами сероватой пряжи. Так необычно видеть открытые окна фабрики. Проходишь мимо фабричного корпуса, как мимо тюрьмы, наглухо закрыта, у проходной угрюмый сторож. Сквозь запыленные окна ничего не видно, кроме серого сумрака, ничего не слышно, кроме злобного шипения тысяч веретен. А тут вдруг окна на солнце раскрыты, в них оживленные лица, и весело машут нам и кивают, провожая. И с парохода отвечают поклонами и машут платками. Опять фабрика, и снова из открытых окон прощаются с нами. Отлетело будничное чувство. Мы плывём в какую-то неведомую страну.

Ещё нас обгоняют шипучие, белые «финляндцы». Всё те же растяпы-барки, те же чёрные от киля до кончика дымного хвоста буксирные пароходы — а всё стало не то.

Глаз поднимается. Хочется смотреть «навесным» взглядом, как бьют по неведомой и невидимой цели дальнобойные пушки. «Бум, бум» — бьёт глаз дали по «квадратам» и вдруг в поле обстрела попадает усадьба на правом берегу. В памяти запахло скипидаром свежей иллюстрационной краски. Рука вспоминает упругость вощеной бумаги — Да! — эту усадьбу я видел в последнем выпуске журнала «Старые годы»[1]… Старые годы! Неужели около Петербурга уцелел этот помещичий дворец, широко распахнув два крыла над зелёным, насупленный елями, бережком… Бум! Бум! Бум! Осыпая усадьбу шрапнелями и фугасами из дальнобойного цейссовского бинокля. Увы! Наш пароход далеко уходит вперёд. Усадьба убежала из поля обстрела.

Какой-то пассажир сбросил в воду столичный журнал в рыжей обложке. Так, так! Как же иначе! Навстречу нам плывет двукрылая рыбачья лодка. Она показывает нам на повороте крутой осмоленный бок. Мачты и реи выкрашенный в пестрые цвета. На мачтах нарядные вымпела. А на корме стоит статный великорусс в картузе и высоких сапогах. Что-то не деловое и не трудовое. Вероятно, не рыбак, а кого-нибудь ограбил и теперь катается. Теперь я совсем уверен, что мы плывем в неведомую страну. И по небу гонится за нами над зубчатой волной лесов корабль Арго со спесиво надутыми лиловыми парусами. И солнце бежит за нами из Петербурга. Ещё бы — там на лето солнце закрашивают мелом.

На юте[2] завязываются знакомства. Для начала — морской разговор о качке. Одна дама уверяет офицера, что она подготавливала себя к поездке на Валаам в «турбильоне» — домике, которые кувыркают в Луна-парке[3].

— Говорят, на Ладожском озере качка даже в тихую погоду. Ужасно!

— А вы читали рассказ Куприна «Морская болезнь»?

Пароход вдруг заревел, словно от нестерпимой боли. Благодарю тебя, ревун. Дама заткнула уши и закрыла глаза. Ни я, ни она не слышали, что ответил офицер — читал или не читал. Пароход кричит, входя на пороги. И медленно кренится с борта на борт. Вода кругом кипит, напоминая самовар, когда страшно хочется пить: поднимешь крышку в нетерпении и видишь — вода поднимается такими же расплывчатыми пузырями. Пароход умолк… Дома ототкнула уши и спросила офицера: «Это начинается качка?»

800px oreshek_fort1

Крепость Орешек напротив города Шлиссельбург

Мне не по себе. Я торопливо пробираюсь между чемоданов, узлов, гремучих чайников к себе в каюту. Ложусь на малиновый диван. Пахнет там, словно в рот положил малину с лесным клопом: плюнуть или проглотить? Моя каюта, под спардеком[4] и над машиной. Над головой шаркают и топают ноги. Глухо слышны голоса. Внизу шаркает по железу и углю лопата кочегара, и то и дело звонит колокол командного телеграфа. Слышу слово: Шлиссельбург![5] Приоткрываю чуть-чуть занавеску: вода мутится, будто болтушка для коров — это из шлюзов. На Шлиссельбург не стану смотреть. Шильонского узника[6] я не понимаю. В русском освобождении были вещи более весёлые, чем шлиссельбургская крепость. Не видел ее и не хочу. Не хочу тюрьмы даже в венке, сплетенном из лавров и терний пополам.

Над моей головой, на спардеке, раздаётся пение. Тенор заплакал: «На реках вавилонских там мы седохом и плакахом»[7]… Пароход давно в озере. Светлое озеро. Серебрянное. Сиги (водятся в Ладожском озере) обладают способностью выскакивать из воды на одно мгновение, удовлетворяя этой потребности всего живущего взглянуть в потусторонний мир, сиг видит озеро, покрытое мелкой серебряной чешуей. Это видение запечатлевается в мозгу сига как эдемское воспоминание. Сиг мечтает «о том свете» — оттого у него чешуя такая же, как на Ладожском озере в июньский солнечный день. Впрочем, чтобы я говорю и кому, — ведь вы знаете только «сиги копчены».

«На вербах посреди его мы повесили наши арфы»… К узенькому трапу, ведущему на спардек, трудно пробраться. Палубные пассажиры-паломники стоят с возведенными к небу глазами и вздыхают. Нет, не к небу. На спардеке, окружённом тесным стадом семинаристов, стоит высокий старик в мантии и клобуке. У него орлиный нос и быстрые, прикрытые веками глаза, борода с проседью. Оперся на высокий посох с золотой головкой и, слегка склонив голову, слушает псалмы и внутрь себя смотрит и в серебряную даль. Семинаристы поют с обнаженными головами «Как нам петь песню Господню в земле чужой?» Над серебряной водой, на бегущем вдаль корабле близка и понятна эта тоска: где бы мы ни были — мы на земле чужой, вечно изгнанники, и плачем вместо песен.

Кто такой? — Владимир, Владыко[8] Витебский и Холмский[9]. Вот кто! Надо подняться наверх… Пропели псалом, накрылись. Архиерей, запахнув поудобнее полы, садится на скамью. Семинаристы разбегаются. А пассажиры сгруживаются к архиерею и смотрят на него. Его не только не беспокоит это внимание, оно ему приятно. Пароход слегка кренится на тот борт, где сидит архиерей.

Священник Владимир (Путята; 1869—1936)

Священник Владимир (Путята; 1869—1936)

С непринуждённой легкостью светского человека Владыко завязывает разговор с соседом, и неловкость взаимного разглядывания пропадает. Голос у него вкрадчиво-властный, звучный, барственный. На лицо его когда-то давно-давно легла лёгкая едва уловимая усмешечка, да так навеки и застыла. Кто знает, чему это так однажды усмехнулся блестящий гвардейский офицер, что заставило его после окончания юридического факультета и военной академии надеть монашескую скуфью. Я перевидал много архиереев, а такого вижу впервые. Боже, как меняется Россия! И как опасно узнавать ее по книжкам беллетристов. Посматривая на красавца-архиерея и внимая его речам, мысленно улыбался тем нашим художникам слова, которые до сих пор заставляют архиереев и священников говорить на таком удивительном жаргоне, что его не всегда понимают сами авторы. Крестьяне в беллетристике до сих пор говорят «пропойским» языком, а для духовенства выдуман тоже свой жаргон, напоминающий по своей закомуристости речи завсегдатаев арестантских рот. Ни один поп, ни один архиерей не говорят на присвоенным ему жаргоне. Но в Витебском епископе пленяет не «светскость» его речи, и даже не «светскость» обращения. А вот это усмешечка, покрывающая и рясу, и мантию, и клобук. В синодском послереволюционном православии Владимир Витебский не последний «столп в утверждение»[10].

Революция отбила острые углы слева, реакция — справа. И в цельности своей, центральности православие оттого лишь выиграло. И епископ Витебский и Холмский, быть может, одна из наиболее характерных фигур церковной современности. Глядя на него, я шептал «Владимир Карлович,[11] Владимир Карлович!» В имени Победоносцева было иудейство (Петр), прошедшее через Византию (Константин), в имени Саблера — русское византийство (Владимир) сочетается с европейским модернизмом (Карл).

— У нас в соборе, — шепчет семинарист, — есть красное облачение. Он как наденет его — вылитый Иоанн Грозный. Приедете в Витебск, посмотрите!

Он даже не приглашает, а утвердительно говорит: приедете. Вероятно, стоит посмотреть.

Семинаристы все кончили весной курс. Из 25 человек только 11 избирают путь священства. Но все поют псалмы, все поехали с Владыкой в экскурсию на Валаам. И все, как-то по-разному, немножко влюблены (такой оттенок в чувстве) в нового Владыку, переведенного в Витебск только на Святой из Сибири. Тон, взятый новым архиереем по отношению к завтрашним отцам, так неожидан своей простотой и интимностью, что молодёжи всё время чуть-чуть смешно. Дородный отец ректор не скрывает на своём лице досаду соблазна и прячется где-то в трюмной каюте первого класса. «Ваше преосвященство, отец ректор зовёт вас чай кушать!» — «Не хочу. Зовите отца ректора сюда». Но и отец ректор не хочет подниматься на спардек, архиерея окружила молодая разноплеменная толпа: больше всего молодёжь — тоже экскурсия, — общество народных университетов.

Справа и слева от архиерея сидят дамы и угощают его с двух сторон конфетами. Он благостно принимает угощение. «У вас зелёненькая — ну хорошо, зелёненькую. А у вас желтенькая — хорошо, жёлтенькую».

Солнце по небу чертит длинный путь. Берега лежат где-то узкой каймой только для того, чтобы отделить небо от моря. На пароходе все как-то бестолково условились называть озеро морем. Да, это корабль наш, хоть куда. В рулевой рубке — компас. Под навесом балкона на юте подвязан окрыленный лот. И Капитан наш из Бьеркэ,[12] чем не морской волк? Берег всё время виден. Оттого нет настоящего морского чувства беспредельности пространства, обманчивой неподвижности корабельного быта. В море человек научился гордому стремлению к дальним целям и мудрому сознанию неотвратимости движения, пусть оно тщетно в бесконечности пространства. Что это там за столб стоит на берегу? Не уж-то фабричная труба? Нет, это маяк, высокий и тонкий[13] . Маяк, море, настоящее море. Под берегом туман провел белоснежный блик, и берег стал похож на синее облачко. А с юга нас догоняет и догонит гроза. Дальние раскаты пушечными выстрелами доносятся к нам. Дохнул ветер. И откуда ни взялись на краю небо целой стаей окрыленные жёлто-белыми парусами лодки. Из воды, что ли, вынырнули? И побежали и снова пропали, словно их и не было…

  • Оригинал статьи С. Т. Григорьева-Патрашкина

    С. Т. Григорьев-Патрашкин. На Валаам. "День". 1913.

    С. Т. Григорьев-Патрашкин. На Валаам. «День». 1913.


[1] «Старые годы.» Ежемесячник для любителей искусства и старины. Издавался в Санкт-Петербурге в 1907-1916 г.г. Одно из самых авторитетных и популярных изданий эпохи Серебряного века, считается суперклассикой отечественного искусствознания.

«Старые годы»

[2] Ют (от нидерл. hut) — кормовая надстройка судна или кормовая часть верхней палубы. В нём располагаются грузовые помещения, каюты для экипажа и пассажиров или служебные помещения.

[3] Первый луна-парк в России был открыт в мае 1912 года в Санкт-Петербурге на Офицерской улице (ныне улица Декабристов) дом № 39. Построен английской компанией на деньги русского миллионера. Луна-парк Санкт-Петербурга был выполнен в таком же стиле, как и луна-парк Лондона. В 1924 году луна-парк разобрали, и теперь на его месте находится стадион НГУ имени П. Ф. Лесгафта, Санкт-Петербург. Подробнее.

«Турбильон» (турбийон, фр. tourbillon) буквально переводится как «вихрь».

[4] Спардек — разновидность облегченной верхней палубы, предназначенной для защиты перевозимого груза от действия морских волн.

[5] Шлиссельбу́рг (нем. Schlüsselburg — «ключ-город») — город в Кировском районе Ленинградской области.

Город был основан новгородским князем Юрием Даниловичем в 1323 году, заложившим на острове Ореховый деревянную крепость Орешек. В 1353 году возвели каменную крепость. Шведы не раз осаждали Орешек, оттесняя Новгородскую республику от моря, и он неоднократно переходил из рук в руки. В 1702 году город был отвоёван у шведов Петром I, который дал ему нынешнее название.

С начала XVIII века крепость использовалась как политическая тюрьма. Первый знаменитый узник крепости — сестра Петра I Мария Алексеевна (1718—1721), Евдокия Лопухина, его первая жена. В 1798 году был построен «Секретный дом», узниками которого в 1826 году стали многие декабристы (Иван Пущин, Вильгельм Кюхельбекер, братья Бестужевы и др.). Позже в крепости были размещены военно-арестантские роты. Здесь находились дисциплинарный батальон и катерная матросская команда.

С 1907 года Орешек служил центральной каторжной тюрьмой (каторжным централом). В крепости содержались многие знаменитые политические заключённые и террористы. Здесь был казнён А. И. Ульянов (брат Ленина).

[6] «Шильонский узник» — романтическая поэма Джорджа Байрона. Исторической основой для поэмы послужило заключение в Шильонском замке в 1530—1536 гг. по приказу Карла III Савойского Франсуа Бонивара, настоятеля одного из женевских аббатств, который боролся с попытками Карла подчинить Женеву. Благодаря поэме Байрона, заключение Бонивара стало одним из наиболее известных эпизодов в истории замка.

[7] «На реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом, внегда помянути нам Сиона»,

«На реках вавилонских, тамо седохом и плакахом, внегда помянути нам Сiона; на вербiих посреде eго обесихом oрганы нашя» (При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе; на вербах, посреди его, повесили мы наши арфы.) Первые два стиха псалма №136.

[8] Грамматическая ошибка Патрашкина. «ВладыкО» — форма звательного падежа, во время Патрашкина уже не употреблявшегося в речи (хотя это этикетное обращение сохранилось до сего дня). Правильно было бы написать «ВладыкА». (прим. Я. Гайдуковой)

[9] Монах Владимир (Путята; 1869—1936), в 1913-1914 гг. епископ Полоцкий и Витебский. В 1918 г. был лишён сана, однако лишение не признал и  основал в Пензе «Народную церковь», слившуюся в 1922 году с обновленчеством. Перед смертью покаялся и принят в Московский Патриархат как простой монах.

  • Из жизни епископа Владаимира Путяты 1913 года

    В Витебске он прослужил два года. Эти годы он употребил на укрепление своего пошатнувшегося положения в высших сферах Петербурга. В течение только одного года совершил 38 поездок в Петроград, то есть полгода провёл в поездках, так как при каждой поездке, отнимавшей у него на дорогу со сборами около двух суток, он ещё по несколько дней гостил в Петрограде.

    https://ru.wikipedia.org/wiki/Владимир_(Путята).


    Как-то Священный Синод обратил внимание на слишком частные поездки Владимира в столицу и вынес постановление, чтобы впредь архиепископ Владимир без особого на то разрешения Св. Синода, не приезжал в Петроград. Но как только его известили телеграммой «Св. Синод не разрешает вам приезжать в Петроград без особого позволения», как архиепископ Владимир уже оказался в столице.
    Через несколько дней его приезд рассматривался на заседании Синода: «Он у меня остановился, — не без смущения сказал митрополит Питирим. — Но он говорит, что ему разрешили приехать… Вот он мне передал телеграмму».
    И Питирим протянул телеграмму. В телеграмме стояло: «Св. Синод     разрешает вам приезжать в Петроград без особого позволения». Между словами «Синод» и «разрешает» стояло пустое пространство со следами двух сорванных букв (буквы тогда наклеивались)». Ни у кого не было сомнений, что именно сам архиепископ, сорвал с телеграммы неугодные для него «не», но в Синоде члены лишь посмеялись над шуткой эксгвардейца…
    Архиепископ Владимир любил в пролетке объезжал подчиненные ему церкви, когда его не ждали, причем мчал во весь дух, как когда-то верхом. Сохранились воспоминания, как однажды он неожиданно приехал в Казанскую церковь, где стоял гроб с покойником, возле которого о чем-то спорили родственники.
    Выяснилось, что местный священник, не получив оговоренной суммы, отказался отпевать умершего. Успокоив родных усопшего, Путята надел обычное облачение священника и сам начал отпевание. Весть об этом облетела всю Россию.
    Часто, очень часто во владыке Владимире воскресал гвардейский офицер. Стоя на кафедре, он мог лихо повернуться на каблуках и так громко и чётко произнести: «Мир вам!», что для собравшихся это звучало как «Смирно!».

    https://oadam.livejournal.com/275578.html

[10] «…в доме Божием, который есть Церковь Бога живаго, столп и утверждение истины.» (1 Тим 3:15)

[11] Владимир Карлович Са́блер (1845 — 1929) — государственный деятель Российской империи, обер-прокурор Святейшего Синода в 1911—1915 годах, почётный член Императорского Православного Палестинского Общества.

С 1892 года назначен товарищем обер-прокурора Синода, а с 14 мая 1896 года — сенатором. В 1905 году оставил должность товарища обер-прокурора из-за разногласий с К. П. Победоносцевым. В 1911—1915 годах занимал должность обер-прокурора Синода.

[12] Бьёркезунд устар. Бiэркэ-зунд) — пролив в Финском заливе Балтийского моря, расположен между материком с полуостровом Киперорт и Берёзовыми островами.

[13]  По всей видимости, речь идёт об Осиновецком маяке (1905 или 1910 гг.).

admin
admin
Экскурсовод Паломнической службы Валаамского монастыря

1
Оставить комментарий

avatar
1 Цепочка комментария
0 Ответы по цепочке
0 Последователи
 
Популярнейший комментарий
Цепочка актуального комментария
1 Авторы комментариев
Ольга Сидорова Авторы недавних комментариев

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

  Подписаться  
новее старее большинство голосов
Уведомление о
Ольга Сидорова
Гость
Ольга Сидорова

Умилительно и от того, что так мало в путешествиях что-то поменялось по сути да и по форме. Но терпеть описания путешествия напоминают рекламные объявления в телеграфном стиле. А здесь так все размеренно и не без поэзии. И много чувств.