Семья автора на Валааме. На переднем плане брат и сестра, Пааво и Лииса, справа папа и за ним в тени колонны – мама. ©Е.Salakka. Lapsuuteni vanha Valamo. 1980
Эйно Салакка. «Старый Валаам моего детства» (1980). Часть 1. Введение — Путь на корабле.
2 Май, 2019
obr pismo karla berlinga s valaama 1909
Карл Бьёрлинг на Валааме, 1909 г.
2 Июнь, 2019

Эйно Салакка. «Старый Валаам моего детства» (1980). Часть 2. Новый дом. — Островитяне. — В народной школе.

Воспитанники детского дома на огороде. ©Е.Salakka. Lapsuuteni vanha Valamo. 1980.

Воспитанники детского дома на огороде. ©Е.Salakka. Lapsuuteni vanha Valamo. 1980.

Salakka Eino. Lapsuuteni vanha Valamo. — Gummerus, 1980.

(Салакка Эйно. Старый Валаам моего детства. — Ювяскюля: «Гуммерус», 1980.)

Книга из фондов Музея Валаамского монастыря.

Перевод Марины Павловой. 
Публикуется впервые.

Иллюстрации авторские (по главам), скан. М. Павловой.

Главы: Новый дом. — Островитяне. — В народной школе.


Новый дом

staryj-valaam-moego-detstva.-superoblozhka-knigi.-e.salakka.-lapsuuteni-vanha-valamo.-1980.

«Старый Валаам моего детства». Суперобложка книги.©Е.Salakka. Lapsuuteni vanha Valamo. 1980.

На причале переселенцев на двух телегах встречали двое трудников, направленные монастырским экономом. У обоих с собой были фонари. Вещи кое-как в темноте загрузили на телеги, которые лошади потащили по дороге, круто уходящей вверх. В скудном свете фонарей переселенцы отправились вслед за лошадьми к новому жилищу. Первым шествовал новый валаамский полицейский. Это был крепкий коренастый мужчина средних лет. Прямо за ним по пятам семенила хлопотливая мать семейства с тремя младшими детьми. Самый младший Вяйно и близнецы Кари и Лииса в страхе уцепились за маму — её рук хватило только для двоих из них, третий плёлся позади, вцепившись в подол юбки. Следом, стараясь не отставать от родителей, шли десятилетний Эйно и восьмилетний Пааво. Собственную компанию образовали первенец семьи пятнадцатилетний Вилхо и на два года его младший Урьё. Жизнь в большой ораве детей дала им уже некоторую взрослую уверенность. Они важно отставали в темноте, за границей круга тусклого света, разбрасываемого мигающим фонарём. В группе переселенцев находился также брат папы Тойво, который вызвался помочь с переездом.

Дорога поднималась так круто в гору, что на полпути на перекрёстке пришлось дать лошадям отдых. За подъёмом дорога шла ровно. Справа осталось трёхэтажное здание гостиницы, и сразу слева из темноты выступили купола монастырской церкви и массивные стены келейных зданий. В паре сотен метров от монастыря впереди справа показался двух- и частично трёхэтажный конюшенно-работный дом, стеной окружавший внутренний дворик, в который из-под сводчатой арки и въехал гружёный обоз. В углу этого здания находилась цель длинного пути — новый дом.

Одно крыло здания было занято монастырскими лошадьми и телегами, а в трёх других располагались различные мастерские и жилые помещения. Дверь, за которой переселенцев ждал новый дом, находилась в самом углу. Она была настолько низкой, что мужчине среднего роста приходилось пригнуться, чтобы войти в нее.

За дверью вниз вели две ступеньки, за которыми слева был вход в подвал, где располагались какие-то склады и кутузка. Прямо впереди начиналась каменная протоптанная до ям лестница, ведущая на жилой этаж. Первыми заходившего встречали две двери в отхожие места. То, что это были именно они, любой мог почувствовать своим носом без лишних объяснений.

От этих дверей коридор шёл влево. По одной стороне его располагалась монастырская обивочная мастерская, а противоположная дверь вела в полицейскую кухню, через которую можно было пройти в жилые комнаты.

В полутьме вещи пришлось заносить в новое жилище почти наощупь. Фонарь над дверью еле освещал помещения. На кухонном столе и в оконном проёме большой комнаты горели небольшие масляные лампы. Принесенные с улицы вещи бросали куда попало. Маминой первоочередной заботой было устроить постель для младших, которые сразу по прибытии раскинулись каждый своим особенным способом под общим одеялом и заснули.

Ящик с кофейной утварью был разобран на кухне. Полуметровые берёзовые поленья в огромной дровяной плите быстро разгорелись весёлым огнём, и домашний кофейный аромат начал заполнять комнату. Малоразговорчивые от усталости новые жильцы расселись вокруг большого стола.

Папа и дядя Топи пили кофе из плоской походной фляги. Разговор мужчин постепенно начал оживляться. Они обсуждали события прошедшего дня и дивились тому, что видели: стенам более метра толщиной и сводчатым потолкам. Эхо в помещениях было таким сильным, что легкое покашливание повторялось не меньше чем четырьмя голосами. По мнению дяди Топи, это помещение больше напоминало церковь, чем жилой дом.

Дядя не долго выдержал на одном месте, и, подкреплённый крепким кофе, отправился изучать местность. Когда он спускался по ступенькам прихожей, послышалось его бормотание про ударяющий в нос запах туалета. Потом звук шагов затих на какое-то время, но уже через мгновение дядя шумно взбежал наверх и крикнул в приоткрытую дверь: «Эй, Вилле, иди скорей сюда!»

Папа вышел на лестницу, и они спустились в подвал.

— И что такого важного ты здесь нашёл? — спросил папа.

— Ты, конечно, ещё не знаешь, — сказал Топи, — что у тебя здесь в подвале — покойницкая. Папа пришел в недоумение.

— C чего ты так решил? По запаху?

— Нет, по этой двери, — сказал он уверенно.

Топи зажег спичку и указал на одну из дверей в подвале.

— Смотри внимательно, брат, разве это, по-твоему, не крест?

Папа усмехнулся:

— Ну да, крест, обычный православный крест. Посмотри вокруг — такой крест на каждой двери. Что же за всеми этими дверями — покойницкие?

Монастырский колокол отбивал мерные, спокойные удары. Дядя Топи, безмолвно склонив голову, прислушался к ним и сказал:

— Валаам… бом, бом, бом… Должно быть, удивительное место — этот Валаам. Много тебе здесь придётся повидать, дорогой братец!

— Главное, что я здесь прокормлю свою ораву, — устало, но в то же время успокоено ответил отец.

Воздух в давно пустующем жилище казался затхлым от сырости. Перед огромной печью лежала большая куча метровых берёзовых поленьев. Хотя на дворе уже была глубокая ночь, мужчины решили всё-таки затопить печь, чтобы прогреть квартиру.    Сначала сомнения вызвал размер дров. Поместятся ли метровые поленья в топку? Да, отлично вошли. Перед тем, как разжечь дрова, надо было найти верхнюю заслонку.      Это оказалось нелегко. Мужчины обшарили и прощупали все стенки и поверхности печи, — всё напрасно. На минуту даже усомнились, есть ли заслонка здесь вообще. Может быть, у печи прямая тяга, как волчья кишка, прямо к дымоходу?

Поиски, тем не менее, продолжались. Когда не было обнаружено ничего, похожего на ручку заслонки, они обратили внимание на мощную висящую на петлях прямоугольную дверцу в стене печи. Вначале чёрную и пахнущую затхлостью полость печи осмотрели в свете масляной лампы. Папа просунул руку в её покрытую сажей пасть по самое плечо и попытался обследовать внутренние стенки. В нижней части полости пальцы нащупали выпуклую чугунную ручку на крышке люка. Под ней находилась еще одна металлическая пластина, густо покрытая сажей.

Ничего подобного им встречать ещё не приходилось, поэтому они немало подивились такому замысловатому устройству печи. Теперь оставалось только поднести зажжённую спичку, и в могучей печи зажёгся дарящий тепло огонь.

В освещаемом и нагреваемом огнём доме разливалось чувство уюта и покоя, а уставшее с дороги тело наконец расслаблялось в приятной истоме

Вскоре вся семья спала глубоким сном под убаюкивающее потрескивание дров. А утром, их разбудил ранний колокольный звон, отдававшийся в толстом дощатом полу.

На кухне царило оживление, и вызванная вчерашним ночным вселением загадочность постепенно исчезала. Вещи потихоньку находили свои места. Лииса, единственная дочь в семье, нашла будто специально для неё предназначенное уютное местечко. Проём сводчатого окна в массивной стене комнаты как нельзя лучше подошёл для её простого и незамысловатого кукольного хозяйства. Худенькая как жёрдочка Лииса расположилась вместе со своими игрушками на широком подоконнике, где она была надежно защищена от буйных игр расшалившихся братьев.

Хотя именно сейчас мальчишкам точно было не до неё. Засунув второпях в рот какую-то еду, которую подсунула мама, они, толкая друг друга, гурьбой скатились по каменной лестнице прихожей и высыпали во двор. Арка, выводившая из внутреннего двора, оказалась рядом справа.

Тяжёлые железные ворота, которые иногда запирались на ночь, сейчас были широко распахнуты. Естественно, «мужчины» должны были выяснить, смогут ли они их сдвинуть. Потерпев полную неудачу, они прошмыгнули через арку вовне. Сразу за аркой они робко остановились и стали разглядывать странные и непривычные окрестности.

Так вот он какой, Валаам. Даже утонувший в осенней серости, он пробуждал в мальчиках интерес и одновременно вызывал какой-то неотчетливый страх. Единственное, что было им знакомо в этом пейзаже, — дорога, по которой они прибыли сюда вчера вечером. За дорогой возвышался огромный монастырь, окруженный белой трёхэтажной стеной. Голубые купола церкви роскошно рисовались на фоне неба. Прямо перед мальчишками раскинулась скальная площадка, за штабелями досок на ней виднелось белое здание, откуда доносился странный заманчивый шум и звуки работающих станков. Знакомая дорога продолжала свой путь направо и терялась в мрачном лесу.

Каждое место требовало детального исследования. Внутреннее шило побуждало мальчишек действовать немедленно, но странность всего окружающего будила боязливое чувство, которое тормозило порыв немедленно пуститься навстречу неизведанному.

Так вновь прибывшие и не решились ни на что другое, кроме как стоять, прислонившись к стене своего нового дома. Наверное, исследование местности не стоит начинать прямо сейчас. Завтра в школе найдутся новые друзья, вместе с которыми изучение острова будет происходить намного веселее и проще.

Летом валаамская полиция усиливалась еще одним сотрудником. Слева К.Солакка. ©Е.Salakka. Lapsuuteni vanha Valamo. 1980.

Летом валаамская полиция усиливалась еще одним сотрудником. Слева К.Салакка. ©Е.Salakka. Lapsuuteni vanha Valamo. 1980.

Островитяне

Многие, вполне естественно, полагают, что в мужском монастыре живут только монахи, собирающиеся принять постриг послушники — и больше никого. Такое общее мнение, по крайней мере по отношению к старому Валааму, является совершенно ошибочным. На самом деле, население Валаама было весьма разнообразно и многолико.

Конечно, значительную часть монастырских жителей, именно ядро общины, составляли монахи и готовящиеся ими стать послушники. Перед последними войнами численность братии составляла около трёхсот человек, большинство из которых происходило из русских земель. Хотя были среди них и чистые финны, языком общения в монастыре и вокруг него был русский.

Жилища братии располагались в трёхэтажном здании, стеной окружавшем монастырь. Послушники жили по нескольку человек в комнате. У каждого монаха было отдельное жильё, которое называли кельей.

Некоторые монахи считали жизнь в таком общежитии уж слишком суетной. Поэтому они уходили в тишину и покой находящихся в отдалении скитов. Скит представлял собой уменьшенный монастырь, в котором наряду с церковью были необходимые жилые помещения. Таких мест на Валааме было немало.

Дорога, уходившая от главного монастыря на юго-запад, через несколько километров приводила в Иерусалимский скит. В нём была церковь и ещё три кирпичных здания, в одном из которых размещался детский дом для мальчиков. Где-то наверху было принято решение о создании такого приюта при монастыре, благосостояние которого значительно возросло.

О причинах создания детского дома можно только догадываться. Возможно, главным было стремление монастыря протянуть руку помощи православной бедноте, многодетным семьям и сиротам Приладожья. А может быть какой-то многомудрый монастырский старец пожелал таким образом обеспечить себе смену в условиях, когда число братии заметно редело.

Каковы бы ни были причины, тридцать сорванцов вели обычную мальчишескую жизнь в Иерусалимском скиту. Поначалу там же внутри выбеленных извёсткой стен для них было организовано обучение. Учебный процесс отличался от суеты обычной народной школы хотя бы тем, что включал в себя много молитв и еще больше церковных песнопений. Но, наверное, так и должно было быть, ведь школа была частью монастыря.

Почти все дни «маленьких монахов» или, как их еще называли, «Никоновых мальчиков» проходили на их собственном участке Валаамского острова. Однако в праздники они всё же добирались до главного монастыря на уродливо огромной лодке в период открытой воды или на лыжах зимой. Этих путешествий мальчики, конечно, ждали. Хотя в Иерусалиме за ними смотрели хорошо, иногда опека становилась чрезмерной, если не сказать удушающей. Свойственная возрасту маленьких сорвиголов оживленность частенько прорывалась в форме не всегда безобидных проделок. Объектами их чаще всего становились те, кто был рядом — хозяин дома Тооса и другие воспитатели. А когда Никоновых мальчиков перевели в народную школу на центральной усадьбе, то в густой копне учительницы прибавилось седых волос. Посторонний мог по внешнему виду без труда узнать в сорванце маленького монаха. На каждом из них были чёрные брюки из прочной, как кожа, нанковой ткани. Субтильную верхнюю часть туловища защищала серая гимнастерка, а на голову надевалась шапка из чёрной ткани с вышитым на ней крестом. Во время игры в ручной мяч или прыжков в высоту на ровной площадке у стен Иерусалимского скита этот костюм становился сковывающим движения панцирем. С возрастом нрав маленьких монахов утихомиривался. После окончания народной школы каждого из них ожидало прощание с Иерусалимским домом. Если у мальчика не было возможности вернуться в родной дом на берегу и не было желания отправляться прямиком в сиротский приют, то он переезжал в Киновию.

Воспитанники детского дома на огороде. ©Е.Salakka. Lapsuuteni vanha Valamo. 1980.

Воспитанники детского дома на огороде. ©Е.Salakka. Lapsuuteni vanha Valamo. 1980.

Строго говоря, весь монастырь можно было бы назвать греческим словом «киновия» — совместная жизнь, подчинённая общим правилам. Но на острове этим словом обозначался конкретный двухэтажный покрашенный белой известью дом за северной стеной монастыря, на обоих этажах которого жили около 20 подростков. Большинство из них были переведены сюда из Иерусалимского дома, но некоторые пришли прямо с побережья.

Ребята из Киновии не были послушниками, а только готовились стать ими. Об их статусе сообщало одеяние. Послушники надевали длинный подрясник, а жители Киновии — серый кафтан. Поэтому впоследствии к ним прикрепилось прозвище «кафтанники».

Жизнь мальчиков из Киновии была подчинена строгому расписанию. Днём они трудились в монастырских мастерских, причём работа для них подбиралась по таланту или стремлению. Один ловко чинил часы, другой искусно управлялся с иглой и нитью в портняжной мастерской, сидя прямо на столе, как заправский портной. Ребят можно было встретить и с кистью в руке за изучением иконописи, и месящими тесто в пекарне. Каждого наставлял возглавляющий мастерскую монах, чей зоркий глаз, однако, мальчишки порой пытались обмануть, совсем как обычные озорные школяры.

С ударом монастырского колокола, возвещавшего начало богослужения, каждому жителю Киновии надлежало отправляться в церковь. Вечерние и ночные службы можно было посещать по желанию. Такая уступка была необходима, ведь она давала толику свободы, так необходимой мальчишкам этого возраста. У мальчиков была и своя школа. Там изучались монастырские традиции и, прежде всего, церковное пение. За распорядком дня в Киновии следил рясофорный монах из Олонца Теппонен. По мнению многих ребят, именно этот человек становился на пути всего весёлого и озорного, стремящегося прорваться в их жизнь, и словно угольно-чёрная птица приносил только ненастье, тем более, что и внешне был похож на ворона.

Монастырь был настолько велик, что его обитатели своими силами не справлялись с огромным хозяйством. Поэтому с материка нанималось большое число работников. Развитое сельское хозяйство требовало десятков рабочих рук. Во главе мирских рабочих стоял управляющий, живший вместе с семьёй в Работном доме. Слава Валаамского монастыря привлекала к нему летом огромные толпы туристов, пребывание которых на острове было организовано в гостинице. В летний период гостиница и ресторан при ней требовали в помощь управляющему этим хозяйством монаху работников и работниц, владевших финским языком.

Небольшая группа женщин также работала в прачечной. Они жили вблизи монастыря в «курятнике» — так называли дом, в котором жили прачки. Женщин можно было встретить и в другой части острова на ферме, где обитало огромное монастырское стадо коров. Близость к государственной морской границе диктовала отношение к Валааму как к стратегически важному объекту. Поэтому на монастырском острове располагался штаб и личный состав полка береговой артиллерии, чье командование проживало в гостинице. В Никоново и Раутаверая находились позиции береговой артиллерии. Там же ежегодно проходили обучение десятки военных, состоявших на регулярной службе.

Таким образом, население Валаама было очень пёстрым. Поскольку многие миряне проживали на острове с семьями, население было также разновозрастным — от детей до стариков.

Каждый житель, прибывая на остров или уплывая с него, будто ощущал на себе взгляд Валаамского монастыря с его высокой скалы. Золотые кресты на вершинах лазурных куполов издалека светились на фоне неба. Выше всех возносился православный крест на колокольне. Со своей одинокой высоты он возвещал жителям скального Ладожского острова мир и защиту.

В народной школе

I

Взрослые нашей маленькой страны самым решительным образом заботились о вовлечении детей в круг знаний и просвещения. Закон об обязательном школьном образовании, точно невод, который тянули по земле, собирал в свои сети надежду на будущее — детей. Тот же закон указал пальцем параграфа на Валаам, относившийся к Сортавальскому уезду, и потребовал организации официальной школы для островных детей.

Однако количество детей школьного возраста на острове было столь малым, что запрос вполне удовлетворялся народной школой в усечённом варианте. Поначалу школа не имела своего помещения и кочевала с места на место, что сильно затрудняло учебный процесс. Примерно на десятом году существования школа получила в распоряжение от монастыря подходящие помещения на втором этаже гостиницы.

Очаг просвещения был оборудован традиционно: жёсткие двухместные парты в три ряда, черная меловая доска на стене и командное место учителя перед ней. У противоположной стены стояла пыхтящая мехами фисгармония и трёхстворчатый шкаф. Портреты президентов республики Столберга, Реландера и Свинхвуда нашли своё почетное место на задней стене класса. Оттуда их непреклонные взоры следили за монотонными буднями и редкими праздниками островных школьников.

В школе была образована дирекция, одной из важнейших задач которой был выбор учителя. Должность эта была доверена молодой и бойкой черноволосой учительнице с острова Сескар. Отсутствие внушительной внешности и физической силы у неё многократно компенсировалось темпераментностью и на редкость высокими педагогическими способностями.

Народная школа, фотография класса. 1937 год. ©Е.Salakka. Lapsuuteni vanha Valamo. 1980.

Народная школа, фотография класса. 1937 год. ©Е.Salakka. Lapsuuteni vanha Valamo. 1980.

II

Был рядовой будничный день. Сын кузнеца Крысина Алексей ждал на обычном месте возле столбов у входа в туннель. Эйно подружился с ним в первый же свой школьный день на острове. Пара была неразлучна. Каждое утро мальчики ждали друг друга и вместе отправлялись в школу. Вот и сегодня, как обычно, они обогнули угол конюшни и направились к пихтовой аллее, вдоль которой продолжался путь. К сильному запаху пихтовой смолы в утреннем воздухе примешивался запах гниющей листвы, распространявшийся из раскинувшегося за дощатым забором сада.

По пути мальчики планировали сделать в прямом, как струна, школьном дне небольшую загогулину. Целью было ещё раз измерить предел терпения молодой учительницы. Это должно было произойти таким образом, что Алекси затянул бы окончание утренней молитвы многочисленными поклонами и крестными знамениями. Учительница не могла начать свою ежедневную страду по вспахиванию усыпанной камнями педагогической нивы, прежде чем закончится этот обряд. Во время поклонов лютеране просто стояли, глядя рассеянным с утра взором по сторонам.

На школьном дворе ребята столкнулись с приплывшими из Никоново обитателями детского дома, которые до костей промёрзли, плывя в открытой лодке по утреннему холоду. Из стучащих от холода зубов и посиневших губ маленьких монахов не выходило ничего членораздельного. Напрасно Алекси пытался усилить свою ударную группу, состоявшую из одного человека, хотя бы несколькими братьями по вере.

Ровно в девять во входных дверях появился дежурный и зазвонил в колокольчик. Дети шумно поднялись на второй этаж. В прихожей они быстро стягивали с себя лишнюю одежду и кое-как вешали её на вешалку, прежде чем пройти на место. Учительница, стоя на своем возвышении, сосредоточенно ждала, когда ситуация в классе станет управляемой. Быстрыми шагами она прошла в противоположный конец класса и села на чуть выдвинутый стульчик фисгармонии. Номера псалмов она заранее написала каллиграфическим почерком на чёрной меловой доске. Начало школьного дня было продумано до мелочей.

Утренние псалмы прозвучали впечатляюще, — карельские дети петь умеют! Пели все, независимо от религиозной принадлежности. Так как среди учеников многие были православными, в свою очередь к началу уроков приходил кто-то из монастырских монахов прочитать с детьми утренние молитвы. В соответствии с принципом взаимности лютеранские дети тоже присоединялись тогда к православным песнопениям.

Но сегодня была очередь евангелическо-лютеранских молитв. Когда был допет последний псалом и затихли шумные вздохи фисгармонии, учительница вернулась на свое возвышение и прочитала из книги что-то красивое и нравоучительное про строительство души.

— Аминь, — певуче произнесла она в конце, заложила страницы цветной глянцевой картинкой и закрыла книгу.

После возглашения этого короткого слова в большей части класса начиналось шевеление. Сколько было детей, столько и способов совершать крестное знамение. Большинство всё же демонстрировало стремление как можно скорее окончить обряд: проворная правая рука резво и хаотично двигалась, в то время как туловище немного наклонялось вперёд, изображая поклон. Положенный глубокий поклон после каждого крестного знамения вызывал бы беспокойство, потому что мягкое место при этом выставлялось в направлении стоящих позади. Быстро и суетливо совершив три крестных знамения, православные ученики, как их лютеранские одноклассники, остались стоять в ожидании разрешения садиться за парты.

Место Алекси находилось рядом с учительским столом. Он был переведен сюда с галёрки, где все время шумел и мешал уроку. Будучи довольно рослым мальчиком, он заметно выделялся в своем новом окружении. Не удивительно, что на этом месте он чувствовал себя неуютно.

То, что он задумал сегодня по пути в школу, не могло остаться только планом. Нет! Он должен был его осуществить, и время действий настало!

Когда другие единоверцы уже закончили свой торопливый ритуал, Алекси только его начинал. Он вытянулся, устремив взгляд куда-то впёред и вверх, где стена сходилась с потолком. Большой и два соседних пальца правой руки соединились. Вытянутая рука очень медленно поднялась вертикально и согнулась в локте так, чтобы пальцы коснулись лба. В такой позе Алекси постоял немного, закатив глаза и неразборчиво шевеля губами. Затем действо продолжилось с той же неспешностью. Пальцы, совершающие крестное знамение, застыли на уровне груди и продолжили медленное движение сначала к правому, потом к левому плечу, после чего рука опустилась в исходное положение. Поклон Алекси совершил как надо, не то что другие. Он был медленным и глубоким, так что согнутое туловище мальчишки образовало прямой угол. Алекси медленно выпрямился и так же самозабвенно и неторопливо начал совершать второе крестное знамение.

Учительница устремила на Алекси пронзительный взгляд своих тёмных глаз. За исключением неясного бормотания мальчика, в классе царила тяжёлая, прямо-таки леденящая тишина. Одноклассники, искоса поглядывая на Алекси, уже начинали понимать, что дело здесь не в молитве, а в очередной проказе озорника.

Цвет лица учительницы стал медленно менять оттенки. Сначала покраснела шея, потом бордовый цвет разлился по лицу и медленно отступил, оставляя после себя неестественную бледность. Все поняли, что почти бездонная чаша терпения учительницы в этот раз наполнилась до краев. Взрыва можно было ждать в любой момент.

И это случилось. После очередного поклона спина героя замедленно распрямилась, и перед началом следующего крестного знамения возникла пауза. В этот самый момент учительница ударила одним единственным резким словом:

— Алекси!

Мальчик, услышав неожиданный окрик, застыл неподвижно, а в этот момент мысли учительницы метались подобно шаровым молниям. Нужно было как можно скорее придумать выход из этой неприятной ситуации. Чтобы выиграть еще немного времени на раздумья, учительница сурово приказала:

— Ты стоишь, остальным сесть!

Именно так, как и прозвучал приказ, резко и с грохотом класс во мгновение ока оказался сидящим за партами, оставив мастера поклонов стоять под испепеляющим взглядом судьи.

Учительница прекрасно понимала, что Алекси открыто и намеренно куражится, но попробуй его за это накажи! Мальчик просто исполняет религиозный обряд — наказание за это было бы вопиющей несправедливостью. С другой стороны, на этот случай никак нельзя было смотреть сквозь пальцы, ведь проделка Алекси могла побудить к подобному трюкачеству других учеников.

Трудно пришлось бы учительнице, если бы не случай в виде сапог Алекси. Накануне вечером в доме Крысина что-то красили. На дне банки осталось немного ярко-красной краски, которую Алекси решил использовать для украшения своих сапог. В то время, когда учительница напряжённо искала выход, взгляд её многозначительно застыл на недобро горящих огненно-красным цветом носках кожаных сапог озорника.

Как Алекси мог испортить хорошую обувь таким безобразным образом? Этого учительница не могла и не хотела понимать. Слабые попытки мальчика оправдаться она разбивала железными доводами. Этот поступок был для школьника неприемлемым и требовал наказания.

Не желая больше слушать никаких оправданий, учительница взяла из ящика стола два кожаных мешка с горохом, которые использовались вместо мячей на уроках физкультуры, бросила их на пол рядом со своим столом «для мягкости», и Алекси, получив приказ, опустился на них коленями.

Длившееся целый урок наказание Алекси вытерпел, как мужчина. Не сказав ни слова и не выразив никакого протеста, он после получения разрешения послушно вернулся и сел на свое место.

Колесо будничной школьной жизни продолжило медленно и размеренно совершать свои обороты.

III

Во время перемены небольшая компания Никоновых мальчиков сгруппировалась за курятником, оставив одного на углу на стрёме. Место было хорошо укрыто от прямого взгляда из окон квартиры учительницы. Предметом суетливых хлопот сейчас было что-то такое, что мальчишки не могли открыть широкой публике.

Взрослые категорически запрещали детям различные игры с самопалами. Тем не менее, время от времени этот запрет нарушался, так же как вожделенный вкус ворованных яблок заставлял нарушать запрет залезать в яблоневые сады. Павел Подушкин, или как его обычно называли Потти, в глубокой тайне смастерил самопал. В кусок берёзы, обточенный по размеру руки, он вбил найденный винтовочный патрон, который заполнил растолчёнными спичечными головками. В качестве пробки использовал гвоздь для кровельного войлока с широкой шляпкой.

Всё было готово. Самопал, готовый к выстрелу, покоился в руках Потти как драгоценное сокровище. Нарочито оттягивая кульминацию, он готовил себе и друзьям чашу наиболее полного наслаждения.

Намётанный глаз учительницы, появившейся во входных дверях, сразу заметил нехватку детей в жужжащей на дворе толпе. Быстро обозрев окрестности, она остановила взгляд на Симо Ратю, выглядывавшем из-за угла курятника. Симо от испуга тут же завопил:

— Потти, черт, стреляй, Рюткола идет!

Крик вызвал движение за углом. Рука с самопалом судорожно дёрнулась, ударилась о стену курятника, и в воздухе раздался резкий треск. Его звук мощной волной окатил окружающие внутренний двор стены. Потти в панике столкнул самопал в кошачий лаз. Сам же он остался стоять в толпе других ребят с видом полной невинности и соучастия.

В классе учительница провела пристрастное дознание произошедшего на перемене, в результате которого она получила дырку от бублика. Солидарная группа ребят не выдала стрелка. Самопала тоже не нашли, хотя все карманы были вывернуты на дневной свет.

Когда виновный, не смотря даже на угрозы, не был найден, группа подозреваемых была подвергнута общему наказанию. Подошёл обеденный перерыв, во время которого Никоновы мальчики шли обедать в монастырь, а остальные — по домам. Но сейчас, когда грозовая туча обвинения висела над маленькими монахами, учительница решила оставить их на время обеда под арестом. После того, как остальные покинули класс, учительница заперла дверь на замок и ушла на свою половину.

Желудки мальчиков терзал жгучий голод. Они понимали, что если их не будет за столом братии вовремя, то обед в этот раз непременно пройдет мимо них. На это мальчишеская голодная душа не могла смиренно согласиться.

Однако массивная дверь класса всё ещё оставалась запертой на замок. После нескольких тщетных попыток её открыть, поиски выхода из ситуации переместились в район окна. В этот момент зазвонил монастырский колокол, возвещавший скорое начало трапезы. Он будто призывал мальчиков к освободительной деятельности.

Окно класса, располагавшегося на втором этаже здания, выходило на крышу гостиничного крыла. Больше не раздумывая, по одному как птенцы из гнезда, из окна на крышу выпрыгивали маленькие монахи, с крыши они скатывались на землю и со всех ног пускались к монастырю, к накрытому обеденному столу.

О последствиях своих действий они в этот момент совершенно не заботились. Это ведь было и не их дело. Мудрая учительница в свое время разберется во всём разумно справедливо.


Перейти на Архитектурные страницы:


admin
admin
Экскурсовод Паломнической службы Валаамского монастыря

Оставить комментарий

avatar

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

  Подписаться  
Уведомление о