Хагар Ульссон о Валааме. Роман «Резчик и смерть», 1940 год.

    Хагар Ульссон, Hagar Olsson

    Хагар Ульссон, Hagar Olsson

    hagar-olsson-tr-snidaren-och-d-den

    Обложка романа «Резчик и смерть»

    Финская писательница с библейским именем Агарь, Хагар Ульссон (Hagar Olsson), в 1940 году в Гельсингфорсе опубликовала роман с немного зловещим названием «Резчик и смерть» («Träsnidaren och Döden»). Это, впрочем, довольно трогательная и местами пронзительная история молодого скульптора, резчика по дереву, который переживает детскую смерть. Лютеранин, он обретает силы смириться и принять трагедию, лишь оказавшись в православном монастыре. В 1930-е годы этот мотив очень часто возникает у финских авторов, оставивших записки о монастыре. Первая мировая война и последовавшие за ней перевороты и социальные потрясения принесли миллионам людей по разные стороны границ и фронтов много горя и страданий, в поисках утешения и попытках не утратить себя многие пускались в путь, случайно оказывались на Валааме, не ожидая многого. Но именно здесь от самого места обретали покой и мир в душе, а ласковая доброта монахов наполняла их опустевшую жизнь утраченным домашним теплом. Иногда через объятия и ласковое прикосновение, казалось, возвращалось на миг далекое прошлое, мирная жизнь с ушедшими близкими. Иногда несколько фраз на родном ли или на чужом языке (часто рядом оказывался кто-то, кто мог перевести) помогали увидеть происшедшее в вечности и принять то, что сердце до этого отказывалось принять… К старцам ходили не только русские паломники, но и финны, шведы, европейцы… движимые любопытством или случаем, они вдруг обретали здесь то, что давно искали и уже перестали ждать… Веру.

    Агарь была дочерью пастора, детство ее прошло в Карелии, в деревне Райсала (Räisälä, сейчас Мельниково), в школе она училась в «русском» Выборге, на каникулах ездила с братом в Петербург, потом изучала скандинавскую филологию в университете Хельсинки, занималась литературной критикой, как многие талантливые авторы эпохи модернизма интересовалась новыми литературными формами и сама была новатором в литературе. Ее первый роман вышел в самый разгар Первой мировой войны, в 1916 году, и назывался «Ларс Торман и смерть», то есть можно было бы сказать, тема эта ее не отпускала. Впрочем, эти тексты разделяет почти четверть века. В юности она была ярой поклонницей Ницше, а после войны тяготела к левым идеям (в 1935 году у нее вышел роман с характерным названием «Рабочий в ночи»), как многие, она мечтала о мире без границ, социальном равенстве, свободе. Она была поклонницей Джойса, Аполлинера, Пиранделло, Лагерквиста. Герои ее собственных произведений обитали в идеальном пространстве миров своей памяти, и сами ее романы по форме были далеки от канонов реализма, передавая поток сознания, а не фиксируя объекты материального и социального мира. Для нас это не очень хорошо, потому что в романе 1940 года речь заходит о монастыре, и хотелось бы видеть материальную плотность впечатлений. Вместо этого – духовная драма. Всю жизнь Хагар Ульссон писала об одиночестве, сомнениях, о любви, духовной и чувственной, искусстве, свободе, болезни и медленном трогательном уходе. И первые ее романы были очень похожи на романы Вирджинии Вулф, с которой они дебютировали почти одновременно, а Ларс Торман напоминал героев в гостиной миссис Дэллоуэй. В разгар первой мировой войны, например, ее герои вели диалоги об искусстве, как и положено декадентам. Ее герои много размышляли, бродили в одиночестве на природе и мало действовали. И жизнь вокруг них не кипела в своей социальной полноте, напротив, это пространство памяти заполнено чем-то неизменным, навязчивым, несвязным, как поток переживаний. И вот роман о Валааме, как если бы там побывала перед смертью Вирджиния Вулф и вздумала написать о бедняках. Автор, впрочем с трудом различает Коневецкие и Валаамские святыни, и представляет «Богородицу с птичкой» главной иконой «белокаменного монастыря, возвышающегося на холме над озером». Ни разу точное название острова и монастыря не упоминаются, так что ее роман – это своего рода амальгама памяти, сохранившей впечатления о православных обителях на острове. Время действия также не определено, как пространство памяти, там есть реминисценции к 1920-м гг. (описание безлюдного монастыря, куда доберется редкий паломник), и к самому концу 1930-х гг. (старец-отшельник, вспоминающий свою военную юность). Роман был опубликован сразу после Зимней войны и стал своего рода реквиемом, литией по утраченным православным обителям на Ладоге…

    У героя, как и у автора, тоже библейское имя, Авель, Абел  Мюриайнен (Myyriäinen), после войны он переживает приступ тоски, меланхолии, всеобъемлющей, бездонной, пугающей, когда жизнь теряет смысл и наполняется безразличием. Мы узнаем, что живет он вдвоем с матерью, отец умер, оставив им в наследство мастерскую на окраине большого шумного города, каждый день они завтракают вместе, но давно уже не смеялись вместе. Обитатели бедной лачуги рефлексируют в романе Ульссон не меньше, чем завсегдатаи великосветских салонов, «они не привыкли выражать свои сокровенные мысли словами», но глубоко переживают в душе. Мать переживает, что блеск угас в глазах ее сына, что работая, он служит не Богу, «люди говорили, что старомодно полагать, будто искусство греховно, но она знала лучше. Она прекрасно видела, что злой дух обрел власть над ее сыном». Ей остается лишь молиться и переживать о нем. Отец был столяром, кем еще быть «в стране, богатой лесом». Сын делает деревянную скульптуру, «с чувством на кончиках пальцев он ощущал тончайшие нюансы души леса». Он много размышляет об искусстве, как и другие герои Ульссон, но переживает творческий кризис, перестает видеть «воображаемый мир, которым когда-то жил» и переживает острое чувство одиночества. На память ему приходят евангельские цитаты: «аще зерно пшенично пад на земли не умрет, то едино пребывает: аще же умрет, много плод сотворит», «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее», «Я пришел для того, чтоб имели жизнь и имели с избытком».

    На дворе стоит весна, и он решает отправиться в мир, туда, где хранятся священные сокровища искусства, за вдохновением новыми впечатлениями. Если большие художники ехали в Европу, он отправляется в мир своего детства, туда где растут огромные ели, где сырые мхи покрывают серые скалы, в паломничество назад во времени, навстречу Христу, оставив настоящее за спиной, навстречу прошлому, памяти, туда, где на востоке страны встречались еще старушки, что исповедовали православие, «старую веру» и щедро делились любовью Спасителя. Он отправляется туда, где «в далеком тихом поселении у берегов святого озера пролилось столько крови и бушевал огонь ради Христа, где люди спрятали глубоко под землю самое дорогое свое сокровище, мощи святых, и гробница их поросла мхом».

    valaam-pustynka-damaskina-fotogr.-r.lextojnen

    Валаам, пустынька игумена Дамаскина, 1927 год

    В романе много эксфрасисов с поэтическими и яркими описаниями лесных пейзажей («в щелях влажного темного мха прорастал, будто гипс, белый лишайник рядом с камнем, где по-прежнему ласково качала своей благородной короной сосна»). Лес в романе –«родная земля», эта метафора пришла в финскую литературу и идеологию с началом века и в 1940 году кажется, и правда, взятой откуда-то из далекого детства героев. В поисках «тихого пламени свечей, несших отблеск сверхъестественного света, которого недоставало теперь его душе», герой отправляется в Карелию. В пути он вспоминает то, что знал об этих местах и предвкушает встречу: в этих местах, на востоке, «люди тайно сохранили пламя наивной веры в своих сердцах, тот, кто не понимал этого, был здесь странником и чужаком». В далекие века «новгородские святители и афонские святые заронили свет христианства в сердце народа задолго до того, как Запад пришел к этим границам с мечом и кровью». «Общительные, жизнерадостные и быстроглазые люди», карелы, между собой они говорят на ином языке. «Чудесный и знакомый мир дикой природы. Здесь пела земля, пел мягкий ритм холмов, пели чудесные заросли берез. Ремеслу был придан другой тон, более сокровенный и более духовный. Это был уже не просто пейзаж его детства, это было что-то  большее, целинная земля, где его народ нашел свою душу».

    vo-dvore-doma-karelskoj-derevni-korpiselka-korpiselka

    деревня Корписелка (Кorpiselka)

    Первая встреча с реальным, а не воображаемым миром Карелии происходит в небольшой деревне, старые ветхие дома здесь полны детей, а на обочине его встречает старик, похожий на ветхозаветного пророка, как и в Ветхом завете, тут царят недюжинные страсти, дети выгнали отца с фермы и он осыпает их проклятиями, исполненными духа мести и человеческого бессилия. Он сотрясает кулаками и палкой над головой так, что проезжающая по дороге лошадь пугается, спотыкается, старая телега переворачивается и падает в канаву, все ехавшие — православный священник, крестьяне, монахи, падают, священник теряет сознание.

    житель карельской деревни Корписелка (Korpiselka)Несчастный старик, который только что рассыпал проклятия, бросается на землю со слезами и покаянием, будто это он только что навлек беду на ни в чем неповинных людей:  «Боже Святый! Смилуйся надо мной, грешным!», заклинал он с той же  страстью, с какой только что изрыгал проклятья. Священник очнулся: «Иди с миром, сын мой. Твой грех не больше моего,  Христос воскресе! -поговорил он странным и далеким голосом, будто только что вернулся с того света. Эти простые слова звучали чистыми серебряными тонами духовной гармонии». Все присутствовавшие, монахи и крестьяне, и старик, виновник аварии, падают на колени, кланяясь перед незримым величием Бога. В этот момент герой ощущает «лютеранскую жесткость в своей крови», он один не встает на колени, «лютеране не имеют чувствительности к символическим действиям и ритуалам. Однако случай этот произвел на Абеля сильное впечатление. Он дал ему представление об отношениях Православной Церкви с народом. Он поразился тому, как просто и скромно сверхъестественное связано с природным и прозаическим.

    povozka-korpiselka-korpiselka

    повозка, Корписелка (Korpiselka)

    Он молча наблюдал за бледным лицом монаха с блестящими глазами и черной ухоженной бородой, которая придала этому лицу строгий аскетический вид. Он не знал,  кто перед ним, но внутреннее почтение, которое он чувствовал, говорило ему, что тут есть духовная сила, с которой он никогда не сталкивался прежде. Позже он узнает, что встретил отца Исаакия, иеромонаха из небольшого забытого монастыря на одиноком острове, который был известен во всем православном мире как один из великих воинов Христовых, подвижников непрестанной молитвы. Его, казалось бы, небольшой монастырь, посвященный памяти Богородицы (очевидно, отсылка к названию Коневецкого Рождество-Богородичного монастыря. – ред.), на протяжении веков был цитаделью молитвы и заступничества, из которой лучи невидимого света нисходили на несчастных и истерзанных войной людей. Сам монастырь был расположен неподалеку, монахи приехали в деревню по каким-то делам. Их след уже исчез в облаке пыли, когда Абел подумал, что в монастыре могут знать толк в настоящем искусстве. Был еще один большой и знаменитый монастырь в этих краях, поэтому игумен принимал лишь паломников, «пребывавших в духе и истине».

    Абел не чувствовал в себе таких духовных сил, он был равнодушен к священным обрядам, а красота песнопений оставляла лишь мимолетное впечатление красоты. Он спускается к пристани, откуда ехали монахи, и там знакомится со скромным крестьянином-карелом, православным паломником, едущим в монастырь, Ииваном Лампиненом.

    zhitel-derevni-korpiselka-korpiselkaТот приглашает его разделить скромную трапезу, пирожки. Ииван монотонно читает молитву, и Абел тем временем погружается в полудрему, продолжая размышлять о Боге, красоте, искусстве, православии. Ииван едет в монастырь не спроста, он везет туда смертельно больную дочь, маленькую Санни. Она с трудом говорит, без конца кашляет, в груди у нее все клокочет, щеки пылают болезненным румянцем, она на глазах  угасает. Выросшая в нищете, в семье, где дети рождались почти каждый год и матери приходилось все время беременности работать в поле, росшая в голоде, холоде, без теплой одежды зимой, дочь Лампинена не боялась смерти, но желала, чтоб исполнилась воля Божья, — это было так трогательно. Она говорила и говорила без умолку, хотя видно было, как трудно это ей давалось: «было так грустно, что Матерь Божья должна жить так далеко, что я не могу к ней доехать».

    жительницы деревни Корписелка (Korpiselka)«У Санни мало что осталось», — пробормотал отец, и хотя все это со стороны было похоже на бегство, видно было, что он ехал в Богородице, надеясь на чудо. Они ехали приложиться к чудотворному образу, надеясь на чудесное исцеление, истово молясь в сердце своем о выздоровлении от смертельной болезни. Движимый жалостью к этому трогательному ребенку, Абел решает присоединиться к паломничеству, хоть вера его и не православная,  «неправильная», как говорит Санни.

    Вернувшиеся из деревни монахи, ни слова не понимая по-фински из того, что говорил им Лампинен, кроме того, что он везет больную девочку поклониться Богородице, обступили ее и глаза их светились состраданием и любовью. В длинных кафтанах и грубых сапогах, открытые добрые, они производили впечатление уверенности, жизнестойкости. Было видно, что они привыкли к физическому труду и работе на земле, это служило для них укреплением в благочестии.

    karely-palomniki-simeon-tuisku-simeon-tuisku-s-docheryu

    Карелы-паломники

    Они радовались любым паломничествам, давно прошли те времена, когда под сводами собора собирались толпы паломников, богатых и влиятельных, а также бедных и простых, прибывавших бесконечными пароходами из великой святой Руси. Теперь лишь изредка обремененная душа приходила помолиться к серебряной раке над мощами и зажечь свечу перед чудотворной иконой. Время от времени из близлежащих деревень приходили люди посетить святое место и поклониться святыням, но большую часть времени огромный монастырский храм пустовал. В серебряном окладе с драгоценными камнями Богородица ожидала в слабом свете молитвенного светильника верующие сердца, которые не искали прибегнуть к иной помощи, кроме ее нежного посредничества…

     На Абеля, чужого, братия смотрели также ласково и дружелюбно, как и на крестьян-паломников. Другой мир, со своими традициями и символами, ведущими начало от раннего христианства Греции и Востока, поступал за этими жестами благословения, торжественными сценами прощания, поцелуями, финской народной песней, мир карельских крестьян и торговцев с их старой мирной верой окрашивал жизнь в иной цвет, в иные тона. Это было похоже на мелодию незапамятных времен, настолько простую, что с ней бы справился и ребенок.

    Вместе они садятся на корабль и отправляются в монастырь. Когда вошли в бухту, монахи замолчали и стали серьезными, никто не проронил ни слова. Они сидели тихо, сложив грубые рабочие руки на коленях, и торжественно смотрели своими светлыми глазами прямо перед собой, как будто боялись пропустить что-то на горизонте. Озеро лежало, как зеркало на закате, а на краю холма горел в лучах солнца купол собора, словно образ прошлого. В светлой золотой полосе над водой сияло отражение мечты. Во время плавания Абелем овладел дух тревоги, как в ночных кошмарах, он боялся, что смерть настигнет девочку быстрее, чем они успеют попасть в монастырь, что они опоздают, его навязчиво преследовали воспоминания о смерти, детских трупах, которые ему приходилось видеть. Это марево кошмаров отступило перед евангельскими словами, вдруг всплывшими в памяти: «Пусть дети приходят ко Мне, не препятствуйте им, ибо Царство Божие — для таких, как они», он понял, что перед ним открылась бездна и что он ничего не может сделать, кроме как окунуться в нее…

    Когда корабль медленно пришвартовался к монастырскому пирсу, на него вдруг нахлынуло удивительное спокойствие. Он наклонился над маленькой Санни и увидел, что дух еще не отлетел. Умирание продолжалась, как и раньше, но он наблюдал это без прежней тревоги. Он первым  ступил на монастырский остров, влекомый невидимой силой, он поднялся на холм с умирающим ребенком на руках. Он не обращал никакого внимания на то, что происходило вокруг него, и, казалось, едва замечал своих спутников. Он двигался с большой легкостью, не чувствуя собственное тело, как паломник, который долго шел и, наконец, ощутил святую землю под своими ногами. Он ни разу не обернулся, чтобы полюбоваться своеобразной красотой места, куда он так неожиданно попал. Он не видел торжества вод на закате и розовое сияние неба на фоне суровых белых стен. Он шел к Богородице. Рядом с ним шел Ииван Лампинен, смиренный проситель духовной империи, основанной Иисусом Христом, но шагал он не так гордо, как его товарищ, и выглядел ошеломленным. Оказавшись на месте, он находился под влиянием настроения святости, в том состоянии восторга и легкого опьянения, которые не сильно отличались от благочестивого экстаза, охватывавшего древних паломников при виде святилища Богородицы. Они погрузились в безмолвие и задумчивость. Абел переживал огромное напряжение, возникающее в душе, которая после долгого отсутствия внезапно вступает в контакт с невидимым миром. Для Лампинена же было естественно общаться с невидимым миром, столь же естественно, как с человеком. На самом деле, для него светская власть была гораздо более мифической и далекой, чем безмолвные небесные покровители, с которыми он был знаком с детства. Вместе они поднялись прямо в храм, собор был пуст, они подошли прямо к Богородице. Лампинен опустился на колени. Он пробормотал свои молитвы, тяжело вздохнул пару раз, перекрестился и низко поклонился, так что его лоб коснулся пола. Он зажег две свечи – одну за себя, вторую за дочку, посмотрел на икону ясным взором. Драгоценные камни в окладе мерцали в свете огней. Сердце Абеля обрело покой, он был уверен, что случится то, что должно случиться, что предначертано свыше. Он не замечал времени, чем дольше он смотрел на икону, тем нежнее становился темный лик Богородицы. Младенец Иисус на руке Мадонны бодро играл с двумя маленькими небесными голубками (очевидно, отсылка к описанию образа Коневской Божией Матери. – ред.). Именно здесь перед иконой душа маленькой Санни отошла к Господу, но перед этим она успела приложиться к иконе, как мечтала, самый важный момент во всей ее жизни настал. Абел поцеловал ее остывающий лоб на прощание. Когда они выходили из церкви, взошло солнце и сердца их наполнились радостью.

    Абел медленно брел по лесу, от камня к камню, рассматривая сияющий зеленый мох под деревьями. Он был настолько погружен в свои мысли, что не заметил, как очутился перед пустынькой отшельника, она почти вросла в землю, небольшая часовня стояла рядом с избушкой. Это уединенное поселение казалось таким беззащитным перед лицом сил, которые правили здесь. В часовне доносилась утренняя молитва, по окончании которой, хромая, вышел старец-монах с длинными волосами и бородой. Монах с ясными голубыми глазами подошел к Абелю и приветствовал его благословением и дружелюбным взглядом. Он внушал уверенность, в нем  было что-то, с первого момента чувствовалось, от него не нужно ничего хранить в тайне, он все понимает и желает лишь добра. «Он по праву носит имя Отца», — подумал Абел Мюриайнен. Отшельник, похоже, совсем не удивился и не был обеспокоен неожиданным визитом. Он вошел в келью и вернулся с куском грубого черного хлеба в руке. Он разломил хлеб, благословил его и дал кусок своему гостю. Мюриайнен принял ароматный темный хлеб из дрожащей руки отшельника. Он не был похож на обычный хлеб, чтобы насытить желудок. Он был как живое существо, продукт солнца, земли и дождя, редкий дар природы. Отшельник ел свой хлеб с молитвой, словно вбирал мир и получал причастие. «Ты всегда должен так есть», — подумал Абел про себя. Когда монах прекратил есть, он нарушил тишину. «Сын мой, — сказал он, — ты заметил, что Ангел смерти сошел на землю? Его тень была видна». Мюриайнен изумленно посмотрел на отшельника; казалось, монах прочитал его самые сокровенные мысли и почувствовал его печаль. «Каждый день на утренней службе я молюсь за тех, кто пал в мировой войне, — продолжил отшельник. — Это моя миссия в духовном мире. И когда вы пребываете с мертвыми, вы узнаете много. Сегодня на рассвете, когда я должен был исполнить свою молитву, я услышал сильный гром, который потряс мой дух и заставил меня замолчать. Я бы подумал, что мой Бог оставил меня, если бы я не знал, что это был Ангел Смерти, расправивший свои крылья».

    Он задумался, и Мюриайнен не смел беспокоить его вопросом. Он понимал, что отшельник по-своему знал о том, что произошло в мире, и, возможно, имел более ясное представление, чем те, кто были участниками этих событий, но не ведали ничего, кроме своего собственного смутного горя.

    Через некоторое время отшельник начал говорить, совершенно скромно и просто рассказывал о своей жизни. Он сам участвовал в мировой войне на Карпатах. Он был тогда моложе. Война надломила его,  отвращение к жизни и людям, которые он вынес с войны, он смог преодолеть только в уединении монастыря. Он хотел уехать в самое одинокое место, и Бог привел его сюда. Даже во время своего служения он подвергался многим испытаниям. Но твердый дух, молитва и полное послушание воле и наставлениям старших помогли ему обрести мир. И тогда Бог благословил ему достичь высшей стадии полного отречения, жизни отшельника, она требовала мужества, но в конце концов он ощутил неописуемую духовную радость.

    — Теперь я знаю больше, чем я знал раньше, об Ангеле Смерти. Когда он возвращается на землю и расправляет крылья, в сердцах людей бушует буря. Но именно тогда их духовный человек освобождается от страха смерти и обращается к истинной радости жизни.

    igumen-xariton-o.-isaakij-papinniemi-1941

    игумен Харитон (слева), о. Исаакий (справа), Папинниеми, 1941

    Он вдруг направил проницательный взгляд на незнакомца.

    «Ничего не бойся, сын мой», — сказал он твердым и сильным голосом, совершенно непохожим на обычный его дрожащий голос. «Нам всем предстоит увидеть открытые могилы и восставших мертвецов, чтобы обновиться к новой вечной жизни. Люди будут кричать: Аллилуйя! Слава тебе Боже!»

    Не сказав больше ни слова, он поднялся и вошел в свою хижину, как будто уже забыл, что только что говорил с путником.  Мюриайнен сидел молча глядя перед собой. Каким-то образом смерть Санни и доброе слово, которое она хотела сказать ему, и беспокойство его собственного горя сливались со словами монаха, и у него было чувство, что не только он сам, но и все люди, все человечество, были преображены мистическим светом, поскольку святая кровь дала им жизнь вечную…

    P.s. В какой-то момент, признаюсь, возникли сомнения. А связывали ли  читатели эту прозу с Валаамом. И тут ждал небольшой подарок из прошлого. В книжке, приехавшей из Хельсинки, лежала старая закладка, вырезка из финской газеты, фотография, сделанная в Папинниеми на Рождество 1941 года, с которой смотрели игумен Харитон (слева) и о.Исаакий (справа)…

    1
    Оставить комментарий

    avatar
    1 Цепочка комментария
    0 Ответы по цепочке
    0 Последователи
     
    Популярнейший комментарий
    Цепочка актуального комментария
    1 Авторы комментариев
    Мария Авторы недавних комментариев

    Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

      Подписаться  
    новее старее большинство голосов
    Уведомление о
    Мария
    Гость
    Мария

    «вырезка из финской газеты…», но на шведском языке, как и сам роман.