Персонал филиала дома инвалидов. Валаам. Никольский скит. Сердоболь.
“Автографы войны” Геннадия Доброва. Как рождались портреты инвалидов на Валааме. Часть 5.
23 Март, 2018
Путь на Святой остров. Вид на Спасо-Преображенский собор с запада. Валаам.
“Автографы войны” Геннадия Доброва. Как рождались портреты инвалидов на Валааме. Часть 7.
21 Апрель, 2018

“Автографы войны” Геннадия Доброва. Как рождались портреты инвалидов на Валааме. Часть 6.

Автографы войны Г.Доброва.Инвалиды на Валааме

Автографы войны Г.Доброва "Неизвестный солдат" (предпол. Григорий Волошин)

Геннадий Добров на Валааме

Геннадий Добров на Валааме. Источник: "Сердоболь".

Источник: Сердоболь. Городской альманах. — 2013. —№13/14. С. 92-103.

И наконец, глава, в которой Геннадий Михайлович Добров вспоминает, как увидел "Неизвестного" и написал самый знаменитый портрет инвалида-"автографа войны".

Оцифровка, подзаголовки и примечания: Яна Гайдукова, Анна Чижевская.
В электронном виде публикуется впервые.

Часть 6. Никольский скит.
Портрет неизвестного солдата.

Келейный корпус Никольского скита.
Юра Писарев.

По мере того, как я осматривал Никольский скит, я пришёл в бывшую гостиницу... Ну, это бывшая была монастырская гостиница, маленькая такая[1]. И вот вижу: везде больные — в палатах лежат, на койках сидят...

Зашёл в одну (это раньше были кельи) палату. Смотрю — сидит старик с длинной бородой и с маленькими ножками скрещенными. Сидит в этой позе, и ручки у него какие-то худенькие, такие высохшие все. И огромные глаза. И читает книжку какую-то. Я спрашиваю: «Откуда у вас книжки здесь?» — А он отвечает: «Это мои книжки. Когда меня забирали, то я попросил, чтобы мои книжки тоже привезли вместе со мной вот на этот остров. И у меня целая библиотека здесь. Вот видите, сколько у меня книг».

Я смотрю — на окнах книги, под кроватью книги. Везде какие-то полки у него, и там книги прямо большими такими томами стоят, и отдельные книги. И он мне говорит: «Вот я вам подарю (его звали Юра Писарев)... книгу о логосе. (Логос — это такое философское понятие[2]). Вот, прочитайте, очень интересно, тут такие философские споры идут — что такое логос, и как его понимать, как его чувствовать, как его применять в жизни...»

Я, конечно, не был философом, я скорее практик, наблюдатель такой, но эти вот философские понятия... я не то что отвергаю, я их не отвергаю, просто не углубляюсь в них никогда.... Ну, а я так тогда думал: что если уж я в религиозные догмы не углубляюсь, если уж я о церковной жизни, можно сказать, ничего не знаю, что уж говорить тогда о философии. Когда там веками отрабатывались взгляды, один другому противоречащие, один другого авторитетнее. В общем, мне это скорее напоминало схоластику, какое-то умствование просто. Но, тем не менее, вот Юра Писарев подарил мне эту книгу, и она у меня где-то лежит, в моей большой библиотеке, на Ленинградском проспекте до сих пор. Этот Юра сразу стал просить меня передать письма на волю. Вот, говорит, я вам дам несколько писем. Когда вы поедете, то передайте их там в Москве тому-то, тому-то, моим друзьям. Но я не рассчитывал на то, что буду почтальоном... Я не был никогда ни правозащитником, ни таким уже каким-то общественным деятелем. Но раз он попросил, я говорю: «Ну ладно, хорошо, передам». А сам на него смотрю — он, в общем, не очень старый был. Но такие глаза огромные — это просто... Не оторвёшься от него, это такой он был красивый. В своей этой необыкновенной бедности, в своём положении (вот в этом сумасшедшем доме) человека беспомощного...

Ноги у него были какие-то детские... Они совершенно его не держали, он не мог ходить, он просто сидел. А если ему куда-то надо было, то он только при помощи рук передвигался так, подтягивал эти ноги. У него не было коляски... Я спрашиваю: «Юра, а как ты гуляешь?» — Он говорит: «Я никогда не гуляю, не гулял уже давно, несколько лет». — А я ему: «Давай, я возьму лодку… (там можно было, где наша гостиница, — был причал, и там лодки)... приплыву к тебе на лодке. Потом я тебя подниму, посажу, и мы с тобой поплаваем на этой лодке вокруг острова. Я буду грести, ты будешь сидеть, смотреть...»

Так мы и сделали. Я взял лодку, подплыл туда. Вынес этого Юру на руках. Он лёгкий такой был, правда, за меня держался, за шею, так крепко. Боялся, что уроню. Но я говорю: «Ты не бойся, я тебя не уроню». И вот я его принёс на эту лодку, посадил. И он так руками держался за борта, и кричит: «Ой-ой-ой, а вдруг я упаду в воду, а вдруг я упаду!»... Я говорю: «Да Юра, не бойся. Никуда ты не упадёшь. Сиди спокойно, не качай лодку»... И так я его вокруг острова Никольского провёз в одну сторону, в другую, потом ещё... В общем, покатались мы с ним... Но я чувствую, что от этого свежего воздуха, от этого дыхания воды (а воздух действительно был совсем другой, чем в палатах — там какой-то спёртый воздух, наполовину пропахнувший мочой, какими-то запахами затхлыми), как у него всё светлеет, и глаза такие голубые стали... Я спрашиваю: «Юра, а что у тебя борода испачкана зелёной краской?» — А он говорит: «Не знаю, у нас краски никакой нет. Наверно, это плесень, плесень у меня на бороде образовалась от того, что я..., от такой постоянной жизни в замкнутой комнате полутёмной...»[3]

1983-разрушенный Валаам-Яковчук 7 Никольский скит. Братский корпус

1983-разрушенный Валаам-Яковчук 7 Никольский скит. Братский корпус

Неизвестный солдат

Ну, вот, привёз я его обратно, посадил снова на кровать. А сам пошёл дальше осматривать комнаты. Захожу ещё в одну комнату, смотрю — лежит человек. Без рук, без ног. Но лежит на чистой кровати, укрытый чистым одеяльцем таким маленьким, простынью. И подушка у него, всё очень чисто. И он только на меня смотрит, смотрит... Вижу — это молодой, как бы... молодой солдат, ну как вот, бывают новобранцы, но потом смотрю — нет, это уж не такой и молодой, это он просто... Как бы у него лицо застыло в том состоянии, когда вот его контузило. И с тех пор оно не стареет, как бы такое... И смотрит на меня, ничего не может сказать. А мне потом сказали нянечки: «Да, — его так привезли ещё в 49-м году откуда-то. И он ничего не говорит, он контужен. И документов никаких при нём не было. И его история болезни чистая, ничего там не написано — кто он, откуда, кто его родители, где он служил, в каких войсках... Только подобрали его где-то там, на поле боя...»

Ну, я сейчас же побежал обратно к себе. Взял доску свою, взял бумагу, карандаш и прибежал обратно. И сел в «Неизвестный солдат» из серии «Автографы войны» тут напротив него, и стал его рисовать. А он, как лежал в одном положении, так и лежит. Как смотрел на меня первый раз, так и смотрит таким же взглядом ясным, таким чистым, таким проникновенным. И я его очень быстро и совершенно легко нарисовал. Потому что я его почувствовал, как будто бы это какой-то мой брат, как будто это какой-то мой родственник, как будто это человек настолько мне близкий, родной, что я просто так вот зажал зубами свои губы, чтобы они не кривились от боли и чтобы глаза ещё не застилали слёзы, я старался, так вот[4]...

Ну, знаете, рисование это особый вид искусства. Здесь даже когда захочешь плакать, то не всегда можно заплакать. Потому что одновременно движется рука. Одновременно наблюдаешь за пропорциями. Одновременно наблюдаешь там за поворотами формы, за тем, как располагаются пятна на рисунке (свет, тени). В общем, мысль отвлекается от этой необыкновенной жалости, которую, может быть, художник испытывает, глядя на свою натуру. Но у меня вот так было, и я его нарисовал... Но там рисовать-то было нечего: на подушке лежит голова. Голова, и всё. А всё остальное было закрыто такой простынью, как-то подвёрнуто было там... И ног-то у него не было, и рук. В общем, он как-то закутан так лежал, как какая-то кукла, как ребёнок маленький[5].

Автографы войны Г.Доброва.Инвалиды на Валааме

Автографы войны Г.Доброва
"Неизвестный солдат" (предпол. Григорий Волошин)

Ярость директора дома инвалидов

И вот, когда я этот сделал рисунок, я отнёс его к себе. И вдруг, приехал Королёв, директор дома интерната. Конечно, ему тут же доложили, что вот тут был художник, и кого он рисовал (я его назвал «Неизвестный солдат») — нарисовал неизвестного солдата... Королёв был в ярости. Он велел меня позвать к себе. Я прихожу. Он говорит: «А кто вам разрешал туда идти, на этот остров?» — Ну, мне просто любопытно... (Но, в общем, я больше молчал).

Он тут начал кричать, и говорит: «Знаете что, лучше вам уехать. Лучше вам уехать, больше не надо ничего и никого рисовать. Уезжайте, уезжайте. Раз вы меня не послушали, я вам не разрешал туда ходить. И так уже достаточно, вы тут полтора месяца. Достаточно. Уезжайте. Больше я вам не разрешаю рисовать, ничего». — Я говорю: «Ну, ладно, хорошо. Я узнаю, когда пароход...» (Узнал — через два дня будет пароход). — Ну вот, через два дня — всё. Всё-всё-всё...

Таким образом, я сделал там четыре рисунка, да и то из них... Нет, я там сделал пять рисунков, вместе с Серафимой Николаевной. Но я тот рисунок не показывал никогда.


[1] Речь идёт о келейном корпусе Никольского скита.

[2]Научные определения понятия логоса можно найти, например, на странице портала «Хронос».

[3] «...Несколько дней (вечеров) провёл на Никольском острове среди психохроников. Возил своего друга Юру Писарева на коляске на улицу. У него ни руки, ни ноги не двигаются. Я привёз на Никольский остров коляску, и его перетаскивал в коляску, а потом вёз к церкви. Там мы сидели и смотрели, как солнце садится в тучи. Уже в озеро солнце не садится с июня (всё время тучи). А потом я его вёз обратно в палату. А один раз приехал к нему на лодке, и сначала вывезли его на коляске, потом на руках по крутому скалистому берегу спускали его в лодку. И так же обратно…  Катал его по озеру, и мы беседовали… Он тут самый умный». (Из письма Г. М. Доброва жене 29.07.1974 г.)

[4] «Сегодня начал рисовать инвалида психохроника на Никольском острове. Рисую прямо в палате, где ещё 5 психохроников смотрят со своих кроватей на мою работу, только они не могут встать и даже что-либо сказать мне — так они слабы и больны…» (Из письма Г. М. Доброва жене 17.07.1974 г.)

[5] « Не знаю, молилась ты за меня или нет. Только я в течение 2-х с половиной дней начал и закончил рисунок инвалида на Никольском острове. Я считаю это большим успехом, как по времени, так и по тому, что я нарисовал. Сегодня же я целый день зеваю и сплю. Видно это разрядка после напряжения в работе на этом острове, где так всё необычно — и грустно, и смешно, и страшно…» (Из письма Г. М. Доброва жене 20.07.1974 г.)


Не иначе как по Промыслу, Геннадий Михайлович Добров оказался одним из последних, видевших неизвестного солдата в Никольском скиту. В том же 1974 г. этот солдат скончался и был похоронен на Игуменском кладбище. Однако миллионы людей Советского союза увидели Неизвестного — уже на рисунке Г. Доброва. Посмотрели ему в глаза.

На Валаам стали приходить письма — русские люди стали узнавать на портретах Доброва своих родственников и друзей (или, может быть, хотели узнать?). Спустя 20 лет, в 1994 г., из Киргизии на Валаам приехал Николай Григорьевич Волошин. Он поставил памятник на могиле "Неизвестного" — Николай узнал на портрете своего отца, летчика Григория Волошина, который считался пропавшим без вести...

admin
admin
Экскурсовод Паломнической службы Валаамского монастыря

Оставить комментарий

avatar

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

  Подписаться  
Уведомление о