Геннадий Добров на Валааме. 1974.
“Автографы войны” Геннадия Доброва. Как рождались портреты инвалидов на Валааме. Часть 3.
9 Март, 2018
Персонал филиала дома инвалидов. Валаам. Никольский скит. Сердоболь.
“Автографы войны” Геннадия Доброва. Как рождались портреты инвалидов на Валааме. Часть 5.
23 Март, 2018

“Автографы войны” Геннадия Доброва. Как рождались портреты инвалидов на Валааме. Часть 4.

Геннадий Добров на Валааме

Геннадий Добров на Валааме. Источник: "Сердоболь".

Источник: Сердоболь. Городской альманах. — 2013. —№13/14. С. 92-103.

Оцифровка, подзаголовки и комментарии: Анна Чижевская, Яна Гайдукова.
В электронном виде публикуется впервые.

Часть 4. В Центральной усадьбе.

Муравьиная куча

А когда весть прошла среди инвалидов, что вот художник появился, да он ещё помогает здесь — и на кладбище свёз, и в бане купает женщин, то вдруг один парень, тоже с парализованными ногами, говорит: «Можно вас попросить? Я вот тоже на коляске. Можем мы съездить, вот, в сторону пристани? А там за пристанью, там ещё дорога есть наверх. И когда туда подымаешься, то там дорога уже... А, нет никакой дороги, а просто откос такой каменистый, и там наверху лес. И мне сказали, что там есть муравьиная куча большая. А вот есть такое поверье (мне сказала родственница из деревни, которая приезжала), что если сесть на эту кучу голым задом, и если посидеть и потерпеть, а муравьи чтобы искусали, искусали тебя до крови всего, весь зад, — то ноги могут начать ходить. Повезите меня на эту кучу, я хочу там посидеть. Люди только смеются надо мной. И, конечно, никто мне не хочет помочь. Вы мне можете помочь?»

Я говорю: «Ну, давайте, съездим». У него коляска такая же, как у Серафимы Николаевны. Я тоже его толкаю, и как он объяснил, приехали наверх. Потом ещё там выше дорога, но уже надо было его тащить на спине…

И вот потащил его на этот верх. Тащу, а сам — где руками хватаюсь за ветки, где как. В общем, с большим трудом я его туда затащил. Он говорит: «Теперь вот надо эту кучу найти». Вот, ищем — он на мне сверху, я смотрю, где эта куча. И вдруг я вижу под сосной — огромная муравьиная куча действительно. Он говорит: «Ну, вот сюда поставьте меня, сейчас штаны сниму. Снял, значит, штаны там, трусики свои и сел на эту кучу. Я говорю: ну, ладно, сиди. Я похожу тут, посмотрю».

Хожу, смотрю... Сзади там, откуда мы шли, крутой берег, дорога идёт в лес, на другой конец острова. А тут — монастырская бухта. (Мы подъехали в место, где она уже заканчивается). Там кого только нету — и яхты стоят (это из Ленинграда кто-то приехал на паруснике, отдыхают там...) и кораблики, и лодки. И с другой стороны тоже яхты какие-то стоят.... И скалы, скалы, сосны. И наверху — шпили деревянных церквей... пустых. Ну, я так смотрел, смотрел на эту бухту, на озеро. Потом вернулся.

— Ну, как, живой?

— Живой.

Такой довольный... Поехали обратно. Я его привёз, посадил в палату. И вот он сидел, и всё ждал результата. Но, как и следовало ожидать, никакого результата от этого не было[1].

«Туда тебе нельзя, потому что там психически больные»

Мне всё хотелось попасть на Никольский скит, так он назывался, в отделение, где были психически больные инвалиды войны. И я несколько раз подходил...

Но мне Иван Иванович, директор, предупреждал: «Туда нельзя, туда тебе нельзя». — Я говорю: «Почему нельзя, Иван Иванович?» — А он: «Потому что там психически больные. Ты ведь рисуешь инвалидов войны? А они не инвалиды войны, они просто больные».

Ну, я думаю: разве психически больные не могут быть инвалидами войны?[2]

"Ночные летописи" Геннадия Доброва. "Автографы войны".

"Ночные летописи" Геннадия Доброва. "Автографы войны".

Моя жизнь на Валааме в течение полутора месяцев была необыкновенно насыщена. С утра я рисовал инвалидов войны (такие, в общем, поясные портреты). Я был так спокоен. Я, конечно, был овеян прежде всего огромным авторитетом Кибрика, что он когда-то, побывал на Валааме и близко соприкоснулся с инвалидами... Но, я думаю, что он всё же соприкасался с ними как туристы, которые с теплохода.

Теплоход каждый день приходил на Валаам, но останавливался он не в монастырской бухте, а у Красного скита, это километров за семь от центральной части Валаама. В центральной же части был собор, магазин, кладбище недалеко, монастырская гостиница 3-х этажная, администрация там же находилась...

Собор

И километров через семь туристы подходили уже к большому собору, который был пустой. Пустой внутри. Там хранилось мясо для жителей интерната. И когда его открывали, то не для того, чтоб заходить туда молиться, а для того, чтоб нарубить мяса на обед. И вот я, когда входил просто посмотреть, то я видел туши. Огромные туши — коровьи, бычьи. Такие, как на картине Рембрандта. Ободранные туши висели на крючьях. Тут был большой пень, и такой же большой топор. Вот эти туши здесь рубили, потом их клали в баки такие, тащили на кухню, резали, варили и кормили инвалидов...
Памятник Ленину на Валааме

Памятник Ленину на Валааме. Сейчас на этом месте стоит памятник св. Андрею Первозванному. Источник: "Сердоболь"

"Что же будет дальше, Владимир Ильич?"

Как-то гуляя вечером уже в темноте, я забрёл на маленький палисадничек. Тут был магазин рядом винный. Всё уже было закрыто, но... слышу — голоса откуда-то раздаются. Смотрю — стоит памятник Ленину на пьедестале, небольшой. Ну, как обычно, с протянутой рукой там, призывающей к революции. И пьяная женщина там, в темноте как-то у этого основания памятника что-то... ворочается как-то там, ёрзает. И вдруг, я слышу, она говорит: «Владимир Ильич, Владимир Ильич. Встаньте, посмотрите, что тут делается, что тут делается. Вы только посмотрите, до чего мы дошли, до чего мы все опустились. Что же будет дальше, Владимир Ильич?» (Это она как бы в темноте обращается к этому памятнику). Это крик души был, это... Я просто остановился, поражённый. Боже мой, как же у неё — святое в жизни был вот этот Ленин, который вообще жил-то на заре революции, когда ещё, может быть, не было такого церковного разорения по всей России (это было позднее, в 30-е годы)... Но здесь, вот это вот было...

Кресты

Дорога подходила с пристани прямо к воротам 2-х этажного такого здания, опоясывающего собор, с аркой посредине, въезд был в эту арку. А над аркой был крест. И вот этот крест, я смотрю, валяется внизу. Валяется внизу в грязи. Ну, я поднял этот крест, почистил. Пошёл на почту и послал его Люсе в Москву посылкой. Так что этот крест до сих пор висит у меня над кроватью на Ленинградском проспекте там...

В другом месте, на другом кладбище я нашёл сбитое распятие. Тоже на разорённом кладбище. Такое металлическое распятие без руки. И вот я, как-то дома, уже в Москве, приделал это распятие к кресту, а недостающую руку вылепил из пластилина. Потом всё покрасил. И вот оно висит у меня на стене уже много лет.

Старое братское кладбище

Валаам Старое братское кладбище

Старое братское кладбище

Если перейти двор монастырский, то с другой стороны будет проход на бывшее кладбище. На нём остались одни куски разбитых надгробий. Я ещё ходил и собирал эти куски, складывал их, и как бы пытался сложить вместе. Пытался одни отбитые части соединить с другими, которые были ещё в земле. Как-то прикладывал, смотрел, где подходят... И потом я выстроил эти надгробия такими рядами, как они и были раньше. И так чистил я их, оттирал от грязи, от пыли. Ну, в общем, несмотря на то, что прошли десятилетия, они были как будто бы вчера...

А по краям этого монастырского кладбища проходили белые стены каменные, как бы они окаймляли его. И там, где стены соединялись между собой под углами, были выстроены такие башенки. А на этих башенках были вырезаны большие фигуры парящих ангелов. Ну, одной ногой этот ангел касался шара такого металлического на крыше этой башенки. Другая нога была откинута уже в воздух. В руках у этих ангелов были трубы металлические, большие трубы. Весь он был, этот ангел, чёрный, и трубы были тоже чёрные, заржавевшие. А над этим ангелом в небо взмывали крылья жестяные. И вот так вот по краям, по четырём углам, были вот эти фигуры ангелов скорбные, которые парили. И трубы у них были повёрнутые вниз... Они возвещали какую-то Песнь Славы этим людям умершим, могилы которых тут же были. Грустно было на всё это смотреть, очень грустно[3]...


  1. «Другой Юра, парализованный, просит, чтобы я его снёс в лес на муравейник (я один раз его носил на себе, ещё хочет). Я вожу больных в баню и из бани, вообще, всем слуга. Все удивляются, что за человек, первый раз, говорят, такого видим. Художник, интеллигент, а такой простой. Один пьяный инвалид говорит мне: «Спасибо за внимание к людям». Все предлагают мне выпить 10 раз на день…, но я от всего отказываюсь… Ведь этот остров был святой…»  (Из письма Г. М. Доброва жене 22.07.1974 г.)
  2. Г. М. Добров всё же посетит Никольский остров. Об этом см. в 5 и 6 частях его воспоминаний. Именно там он напишет свой знаменитый портрет — «Неизвестный».
  3. О посещении действующего кладбища: «Идут проливные дожди, свет выключили на 5 дней. Сижу в темноте. Работа срывается… Сегодня хоронили инвалида, он умер в уборной. Я был на кладбище, в дождь и грязь уложили. Вот конец наш…» (Из письма Г. М. Доброва жене 05.07.1974 г.)
comments powered by HyperComments
admin
admin
Экскурсовод Паломнической службы Валаамского монастыря