Автографы войны Г.Доброва.Инвалиды на Валааме "Новой войны не хочу"
“Автографы войны” Геннадия Доброва. Как рождались портреты инвалидов на Валааме. Часть 2.
2 Март, 2018
Геннадий Добров на Валааме
“Автографы войны” Геннадия Доброва. Как рождались портреты инвалидов на Валааме. Часть 4.
16 Март, 2018

“Автографы войны” Геннадия Доброва. Как рождались портреты инвалидов на Валааме. Часть 3.

Геннадий Добров на Валааме. 1974.

Геннадий Добров на Валааме. 1974. Источник: Gennady-dobrov.ru

"Возвращение с прогулки". Это НЕ Серафима Николаевна! Добров. Инвалиды.

"Возвращение с прогулки". На рисунке НЕ Серафима Николаевна!

Данный фрагмент воспоминаний Геннадия Доброва посвящён Серафиме Николаевне Комиссаровой — радистке, обморозившей ноги во время Великой Отечественной войны и позднее вошедшей в число «обеспечиваемых» валаамского дома инвалидов. Во многих интернет-публикациях указывается её фамилия в подписи под портретом безногой женщины-ветерана. Это неверно! По воспоминаниям Доброва, Серафима Николаевна была тучной женщиной с парализованными ногами, которая передвигалась в инвалидной коляске, а не на тележке.

Также из этого отрывка видно, что валаамские инвалиды могли, получив разрешение у администрации, ездить на материк. Из этого следует, что информация об их насильственном проживании на Валааме (без паспортов и права переписки) совсем не соответствует действительности.

Источник: Сердоболь. Городской альманах. — 2013. —№13/14. С. 92-103.
Портрет Серафимы Николаевны взят из книги Добров Г. "Ночные летописи": В двух томах. — М., 2016.
Оцифровка: Яна Гайдукова.
Подзаголовки и комментарии: Анна Чижевская.
В электронном виде и портрет С. Н.Комиссаровой, и воспоминания художника Доброва публикуются впервые.

Часть 3. Серафима Николаевна Комиссарова.

Однажды мне говорят — вот есть Серафима Николаевна, женщина. Она была радисткой на фронте, и как-то её там ранило. Войска ушли вперёд, она осталась в болоте. Потом это болото стало мёрзнуть к утру, она не могла там пошевелиться. В общем, она вмёрзла, вмёрзла в эту воду. Ну, идущие следом части обнаружили её, вырубили её из этого льда, в медсанбат привезли. Начали её там оттирать, начали там оттаивать, приводить в себя. Но дело всё кончилось тем, что ноги у неё перестали слушаться. Ноги ей не обрезали, у неё остались ноги. Но только она ими не могла шевелить, не могла ходить, они у неё были как обуза. И я ей говорю: «Серафима Николаевна, а не лучше бы было вам их отрезать, чтоб потом кататься на коляске?» А она говорит: «У меня есть коляска, только она 3-х колёсная». Я также, говорит, могу двигаться и повороты делать, и ездить, и тормозить, и всё... Там у меня сзади, говорит, такой есть железный ящик, куда можно класть инструменты и продукты, всё...

Банный день

Ну вот, я её начал рисовать. Начал рисовать... Порисовали мы немножко. Потом прихожу, смотрю — а у них... полати... Какое-то такое разорение кругом: валяются простыни, подушки тут, одеяла. Я говорю: «Серафима Николаевна, в чём дело?» Она говорит: «Гена, сегодня рисовать не будем». — Я говорю: «Почему?» — «Да сегодня банный день у нас. Я хотела вымыться, и ещё чтоб у нас осталось время, чтобы ты рисовал. Но запила, говорят, эта наша нянечка, не пришла. И мы остаёмся немытыми. Все палаты, уже как бы их помыли и сменили бельё. А мы немытые, и бельё нам никто не менял».

Документы валаамского дома инвалидов

Документы валаамского дома инвалидов. Источник: "Сердоболь".

И все женщины тоже сидят на своих кроватях и повторяют то, что она говорит. А я так настроился рисовать. Ну, я ей говорю: «Серафима Николаевна, а я вам не могу помочь?» — Она так смутилась, говорит: «Гена, ну как ты нам поможешь? Ведь мы женщины» — Я говорю: «Серафима Николаевна, а вы что, стесняетесь?» — Она говорит: «Ну, конечно. Ну мы же неподвижные женщины, нас же нужно перекладывать, нас нужно везти в ванную, класть в неё, вытаскивать из ванной, везти обратно, потом класть на кровать... Конечно, мы стесняемся» - Я говорю: «Серафима Николаевна, есть две профессии в мире, где не нужно стесняться. Это врачей в больнице и художников, которые рисуют людей в своей мастерской. Вы знаете, сколько прекрасных сделано картин, где нарисованы совершенно обнажённые девушки в виде Венер, в виде богинь. И ничего, никто ещё не пострадал от того, что их художники рисовали» — Она говорит: «Ну, мы не знаем, я не знаю... Если вы помогли бы, было бы очень хорошо. Потому что мы совершенно не представляем, когда эта нянечка придёт. А если даже она придёт, там уже вода кончится в ванной, и мы опять останемся немытые ещё до следующей недели».

Я говорю: «Ну, давайте тогда начнём. Давайте хоть с вас начнём. Вот. Садитесь на свою коляску, и я вас отвезу в ванную». — Она говорит: «Хорошо, ты отвези нас в ванную, а в ванной, там есть женщины, которые моют нас. И они нас помоют, и ты потом только привезёшь обратно». Ну, вот так мы и сделали. Я ей помог залезть на коляску (она тучная такая была, трудно ей так было двигаться). Но всё-таки я ей помог, залезла она на свою эту 3-х колёсную коляску. Я её покатил. Она впереди рулит одной рукой, чтобы не врезаться в стену. И мы по коридору, по длинному коридору поехали. Я сзади иду, толкаю эту её коляску. И она говорит: «Вот сюда, сюда, Гена, налево». Заходим — а там такой кафельный пол, душ, ванны стоят, и женщины там в этих ваннах. А другие в халатах их моют по очереди, этих женщин. И вот, значит, Серафиму Николаевну тоже привёз. Она говорит: «Ну, ладно, вот теперь женщины помоют».

Я подождал в коридоре. Потом она кричит: «Гена! Заходи». Я зашёл, она уже сидит на коляске — чистая, помытая, полотенце у неё на голове. Ну, поехали обратно.

Потом другую женщину. Так я всех этих женщин перевозил в ванную комнату. Их там мыли, я потом их обратно привозил. Они так остались довольны, такие были счастливые, что вот их помыли. И потом я успел в этот день ещё её порисовать. На коляске я её рисовал[1].

Но на выставку потом, когда я приехал в Москву, я не стал подавать этот рисунок. Мне всё казалось, что что-то не то. И потом, лет через шесть, я ещё раз её поехал рисовать, но уже в Петрозаводск, по просьбе журнала «XX век и мир», где захотели напечатать мои рисунки[2]. Это я потом расскажу...

Венок для мужа. Путешествие на кладбище.

Комиссарова Серафима Николаевна. Рисунок Г. М. Доброва. Валаам. 1974.

Комиссарова Серафима Николаевна. Рисунок Г. М. Доброва. Валаам. 1974.

Но тем не менее, вот мы с ней подружились, с этой Серафимой Николаевной. Она так рассказывала о своей жизни... Родилась в какой-то деревне, здесь же воевала. Здесь же в болоте... её ранило. И тут же она и жила. Она говорит: «После войны здесь так много было девчат, так много ребят было, такие все были молодые, такие хорошие. И, конечно, все влюблялись. И у меня, тоже был муж. Он был с одной рукой, инвалид войны. Но этой одной рукой он так умел управляться — и тротуары делал, и столы, и стулья делал для всех инвалидов. Дали нам комнатку, и так мы радостно жили, так дружно... Хороший такой парень был. Потом... что-то случилось, и он заболел и умер». Я так стою, её слушаю, она сидит. А сзади неё на стене около окна на гвоздике висит венок из бумажных цветов. Я спрашиваю: «Серафима Николаевна, а что это у вас за венок?» — Она отвечает: «Гена, это несколько лет назад, говорит, когда он умер, я заказала венок. А он, похоронен в Сортавале, на кладбище там на городском. А это, надо плыть через всё озеро, да там ещё километров семь идти по шоссе до этого кладбища. А как мне? Я же на тележке... Всегда просила директора, Ивана Ивановича Королёва, чтобы он как-то меня туда переправил, и чтобы я могла хотя бы добраться до этого кладбища, да как-то... (ну, это всё прожекты такие...), и венок этот повесить на столбик, где он похоронен. Потому что там никакого венка, конечно, ему никто не приготовил. Но, видно, так он и будет до моей смерти тут висеть. Я предложил: «Серафима Николаевна, а давайте мы с вами съездим на это кладбище». — Она говорит: «Я не верю, я не могу даже представить, что это может быть. Но если бы мы могли, — это было бы такое для меня счастье. Больше ничего мне не нужно, только положить вот ему на могилу этот венок...» Пошёл к директору. Говорю: «Так и так, я хочу Серафиму Николаевну свозить в Сортавала, на кладбище». Он говорит: «Ты иди... тут у нас есть пограничник. Это погранзона там, туда так не пускают. Иди, если он тебе разрешит, то тогда пожалуйста». Пошёл к пограничнику: так и так, женщина, уже лет 10 не может на кладбище съездить, не может похоронить. Говорит, пока венка нет, это ещё не могила. — Он: «Ну, хорошо, давай, желаю удачи». И вот я прихожу к этой Серафиме Николаевне: — «Завтра мы после завтрака поедем»[3].

Как раз пароходик придёт, этот «Омик». И к этому времени туда подъедем к пристани (а это надо было под гору ехать. Это всё на горе было, а пароходик уже там, внизу). Она так обрадовалась. Утром я пришёл за ней, и мы так бодро поехали. Я её покатил. Но с горы — пришлось мне её придерживать, потому что, если бы я её отпустил, она бы разбилась. Там очень крутая гора была. Колёса у неё на тележке большие такие, велосипедные, громадные. Приехали. Садится там народ, и мы тоже. Закатил я её на палубу. И поплыли. В Сортавале я её так же выкатил на мостки такие, деревянные. Всё шатается, но ничего, проехали. Выехали на шоссе. Я говорю: «Туда? В эту сторону?» — «Да, туда, я знаю». (Когда были похороны, она там была один раз). Ну, вот и поехали. Едем... Сортавала кончилась. Потом поля начались, луга. Дальше леса пошли. Шоссе хорошее, асфальтированное. И вот мы едем, едем, я её всё толкаю. Она говорит: «Гена, устал?» — «Да нет, Серафима Николаевна, ничего я не устал, поедем». И так ехали, почти не отдыхали. Направо свернули. Уже дорога песчаная пошла. Потом кладбище. Подъехали мы к одной могиле, эта могила была вся потресканная. Земля расступилась какими-то большими ямами, такими трещинами огромными, высохла эта корка земли глинистая. Я смотрю — так боком стоит деревянный столбик с красной звёздочкой наверху. Это вот её муж. Ну, я хотел поправить этот столбик немножко, но она говорит: «Гена, иди, посмотри там кладбище. Я хочу одна посидеть».

Ну, я пошёл вдоль кладбища, посмотрел на другие могилки. Правда, у всех веночки висят. Она тут одна стояла, её коляска. Серафима Николаевна сидела там, пригорюнившись, смотрела на этот столбик, на эту могилку, вспоминала о своём муже. Так прошло, наверно, минут тридцать.

Потом я иду обратно. Она говорит: «Ну, ладно, Ген, повесь веночек, поедем обратно...»

Вот так мы с ней побывали на кладбище, так она простилась ещё раз со своим мужем. Я думаю, что больше уже никогда она на кладбище не смогла попасть.

Обратный путь был уже более знакомым и более лёгким. Вернулись мы. В общем, всё было хорошо[4].


  1. «…Меня пугает, что ты так боишься всяких страданий, и так старательно от них отгораживаешься. Я тут вожу на коляске больных в баню, мою им руки и спину, таскаю их, перетаскиваю, вожу на коляске, помогаю, чем могу, и ничем не брезгую. И кушаю с ними вместе. А тебя всё это пугает… Циничная компания тебе по душе, с кокетками на работе ты находишь общий язык, а с русскими людьми, со страдальцами, которые воевали из-за нас с тобой и которых война изуродовала — с ними ты брезгуешь встретиться, боишься свою нервную систему потревожить…» (Из письма Г. М. Доброва жене 04.07.1974 г.)
  2. Эта публикация пока не найдена.
  3. «Завтра, если не будет дождя, повезу на кладбище в Сортавала свою натурщицу. Еду на её деньги, т.к. своих нет. Но она так хочет. Я почти закончил её портрет. Это будет третий. Три портрета сделал за месяц и 30 рисунков тушью, по рисунку в день делаю. Совсем ничего не читаю и не гуляю. Тут холодно. Идут дожди, сыро. Небо всё в тучах…» (Из письма Г. М. Доброва жене 08.07.1974 г.)  
  4. «Я возил свою натурщицу Симу Комиссарову 8 июля на кладбище в Сортавала, 8 км вёз её коляску по грунтовой дороге до кладбища, да 8 км обратно. А теперь Юра Писарев (с Никольского) просит, чтобы я его свёз в Кемери (16 км от Сартавала) к больной сестре в психбольницу на 2 дня. И я не могу отказать, хотя может дирекция ещё не разрешит». (Из письма Г. М. Доброва жене 22.07.1974 г.)

 

comments powered by HyperComments
admin
admin
Экскурсовод Паломнической службы Валаамского монастыря