1983-разрушенный Валаам-Яковчук 66 Собор в лесах
Перечень ряда объектов, на которых производились реставрационные работы в период нахождения на Валааме музея-заповедника
6 Июнь, 2017
Автографы войны Г.Доброва.Инвалиды на Валааме "Новой войны не хочу"
“Автографы войны” Геннадия Доброва. Как рождались портреты инвалидов на Валааме. Часть 2.
2 Март, 2018

“Автографы войны” Геннадия Доброва. Как рождались портреты инвалидов на Валааме. Часть 1.

Геннадий Добров на Валааме. 1974.

Геннадий Добров на Валааме. 1974. Источник: Gennady-dobrov.ru

Известно несколько прославленных художников XIX века, чьё творческое своеобразие было впервые явлено в валаамских работах. В XX веке таким художником стал Геннадий Михайлович Добров, автор знаменитого цикла "Автографы войны".

Геннадий Добров. Художник, который отважился на горестный труд – тревожить человеческую память о безмерном злодеянии войны, отважился пропустить через свою душу все страдания, выпавшие на долю инвалидов войны. Первый графический лист-портрет будущей серии «Автографы войны» был создан в 1974 году. Добров торопился – третье и четвёртое десятилетие после войны для многих и многих её инвалидов становились предельным рубежом, который израненный организм уже не в силах был преодолеть.
Крайняя степень обнажённости листов Доброва поначалу обескураживает. Натурализм? Нет. В каждом листе есть лейтмотив, обобщающий натурное впечатление. Портреты-документальные зарисовки становятся портретами-символами. Гневный протест художника против войн – прошедших, настоящих и будущих – может быть справедливо поставлен в один ряд с «Капричос» Франсиско Гойи, «Герникой» Пабло Пикассо, «Слепыми» Питера Брейгеля, «Апофеозом войны» Василия Верещагина.

Предисловие к альбому «Автографы войны» (1988 г.)

Геннадий Добров на Валааме

Геннадий Добров на Валааме. Источник: "Сердоболь".

23 февраля 2018 года мы начинаем цикл публикаций о том, как увидел Г. М. Добров жизнь защитников Отечества на Валааме в 1974 году.

Источник: Сердоболь. Городской альманах. — 2013. —№13/14. С. 92-103.

Оцифровка, подзаголовки: Анна Чижевская, Яна Гайдукова.
В электронном виде публикуется впервые.

«Ночные летописи» Геннадия Доброва

Геннадий Михайлович Добров, Народный художник и Заслуженный деятель искусств РФ (1937-2011), приезжал на Валаам в 1974 г. по совету А.Е. Кибрика[1] рисовать инвалидов войны. На основании созданных тогда работ его принимают в Союз художников. Впоследствии начатая на Валааме тема претворяется в серию рисунков «Автографы войны».

Благодаря вдове художника, Людмиле Добровой, мы публикуем воспоминания мастера о посещении острова летом 74 г. «Ночные летописи», фрагмент которых предлагается к публикации, появились при трагических обстоятельствах в жизни художника. К началу 2006 года он практически ослеп. Потерял возможность работать на холсте, рисовать на бумаге, писать ручкой, самостоятельно передвигаться по улице. По свидетельству Л. Добровой: «Это было невыносимо мучительно для его деятельной натуры. И тогда пришла мысль о записи воспоминаний на диктофон, как единственной возможности как-то реализовывать себя... Рассказывая, он переживал и плакал, иногда посмеивался, иногда, вспоминая что-то, напевал... Сам он называл эту работу «Ночные летописи». Общая их продолжительность 163 часа, это повесть о всей его жизни. Расшифровывая её теперь, я слышу его родной голос, проникаюсь его мыслями, чувствую его волнения, переживания. Он по-прежнему рядом со мной... В распечатанном неотредактированном варианте «ночных летописей» я пытаюсь максимально приблизиться к его речи, передать интонации, оттенки, настроения. Этим объясняются многочисленные нарушения грамматических, стилистических и прочих правил правописания».

Часть 1. «Это был мой первый портрет инвалида войны»

 

"Ночные летописи" Геннадия Доброва. "Автографы войны".

Долго ли, коротко — наступило тёплое время, и я поехал в Ленинград. Поехал. Прямо на вокзал. Доехал, взял билет. Но я уже знал заранее, что там нельзя сходить, что нельзя там оставаться. И чтобы не вызывать подозрения, я взял билет туда и обратно. Ладожское озеро было тихое такое в это время года. Плыли мы посредине, прямо курсом на этот остров. Но нужно было преодолеть целый день, вечер, ночь. И только рано утром, ещё только я просыпался, а уже этот теплоход подходил к Валааму. Уже видны были и камни огромные в окно, тут вода била в крутые берега, там леса, ели высокие. И церквушки, церквушки, деревянные церквушки все были....

Приезд на Валаам

...Я хотел поскорее увидеть инвалидов войны.

Пришёл к директору этого дома-интерната. А от Союза художников мне Ингрид Николаевна дала просьбу такую директору дома-интерната, чтобы он меня приютил, чтоб я мог кушать в столовой. И чтобы дали мне место, где спать там, бельё... Ну, в общем, поселили меня в келье бывшей. И директор прошёл со мной по комнатам, коридорам, по монастырской гостинице, в которой жили инвалиды... А что такое инвалиды войны? Это люди, которые после войны остались без жилья, без семьи, без денег. Без рук, без ног... там без глаз, с дырками в голове (ну, это говорю, как...). У всех там свои были болезни. Они были на улице и остались... Первое время они нищенствовали, потому что не могли заработать денег и просили милостыню. И наводняли рынки, наводняли вокзалы, наводняли различные, там, пристани. Ну, в общем, где только можно было найти людей, которые бы им могли помогать как-то прожить.

Потом вышло постановление — собрать всех инвалидов и создать им условия для проживания, для такого коллективного проживания в определённых местах. Вот для Севера, Северо-запада — это был Валаамский остров, Валаамский монастырь. Туда после войны было отправлено полторы тысячи инвалидов. Создали им условия, наладили питание, пригласили врачей туда. Но всё это делалось ещё при Сталине. Были там и врачи, медсёстры, повара там..., различные сапожники. Устраивали там даже танцы, танцплощадка была. Играло там радио по вечерам. Но это вначале.

Когда же я приехал — танцплощадка была, но там уже никто не танцевал[2]. Инвалиды большею частью (они ведь недолго живут) помирали. Кто-то уехал. Кто-то женился, или, там, замуж вышли (там же женщин было много). И как бы уже оставались такие люди, которым вообще некуда было идти. Или они куда-то уходили, не ужились там где-то, вернулись обратно. Такие вот были люди. Как бы одинокие и абсолютно уверенные в том, что нигде ничего им в другом месте лучше не будет.

«Это был мой первый портрет инвалида войны». Александр Подосёнов.

Автографы войны Г.Доброва.Инвалиды на Валааме "Ранен при защите СССР" (Александр Подосенков)

"Автографы войны" Г.Доброва
"Ранен при защите СССР" (Александр Подосенов)

Я сразу пошёл рисовать. Пришёл в первую палату, которую мне Иван Иванович Королёв, директор, показал. И иду по палате. Смотрю — с 2-х сторон койки. Палата большая. И тут койки — проход, здесь койки. С правой стороны окна, там — глухая стена, тут двери. И лежат эти инвалиды. И такая тишина, так тихо... А за окном — лето в разгаре, это июнь месяц (начало июня). Сирень цветёт, окна открыты. Солнце тут льётся. Я иду, иду, до конца почти дошёл. Смотрю — сидит молодой ещё мужчина, совсем-совсем молодой. Он опёрся на столик, который перед ним, подушки тут у него. И голова у него — я смотрю — она пробита навылет пулей. Пуля была... Это не то, что маленькое такое отверстие, а она как-то разбила череп. Как будто удар был каким-то обухом по голове с одной стороны, потом такой же обух... вмяло этот череп с другой стороны. То есть две такие дыры были... Ну, затянутые кожей там... Всё-таки это было видно, что насквозь. Или какой патрон большой прошёл, какой-то противотанковый, или ещё что... В общем, навылет. В общем, он жил с этими двумя дырками на самом видном месте.

Ну, я тоже сел, начал его рисовать. Это был мой первый портрет инвалида войны. Звали его Саша Подосёнов. Когда я начал его рисовать, вдруг пришла какая-то женщина, села рядом. Это была, оказывается, его мать, которая приехала из Сортавала на «омике» («омик» — это такой пароходик маленький)...

«Эти же люди никуда, никуда совершенно не стремились»

В общем, это все люди были как бы местные. Ну, не то, что они родились там, прямо в Сортавала. Нет, они были из каких-то окрестных мест, ну, каких-то деревень. Ну, в общем, как бы они откуда были призваны в армию, где тут дрались в этих местах, здесь же их ранило. И здесь же они, в этих краях своих родных, и доживали свой век, вот в этих вот палатах. И тем самым, что это были их родные места, где они не были чужими людьми, привезёнными сюда откуда-то. Что именно здесь, где-то тут, в соседних деревнях, у них были, может быть, даже родственники, которые по каким-то причинам их не брали к себе жить — это ещё больше как бы успокаивало их. Потому что они знали, что это их родная земля, родная. Что вот тут вот недалеко ихний дом, тут ихние родители, может есть, там, ихние родственники, может, дети. В общем, это чувство, конечно, оно удивительное. Удивительное. Когда с этим чувством человек живёт, он совершенно ничего другого не хочет. Не хочет даже никуда... Как часто бывает — я уеду, я не могу тут жить, это невозможно тут жить, это... Вот жизнь где-нибудь, там, в Париже, где-нибудь там ещё во Франции, в Италии — вот там люди живут! Там солнце, там... там настоящая жизнь. А тут разве можно жить в этой России? (Так часто бывает, можно услышать такие разговоры в Москве).

Эти же люди никуда, никуда совершенно не стремились. И было такое спокойствие у них, которое невольно делало и меня спокойным. Я тоже так проникался их состоянием, что так же был совершенно спокоен, как и они. И я работал очень так медленно. Я не торопился. Я этому Саше сказал: «Саша, можно я тебя дня три порисую?» Он говорит: «Пожалуйста, пожалуйста, рисуйте. Я всё равно никуда не тороплюсь. Я так вот сижу, — говорит, — целый день. А потом меня мать укладывает на подушку. И я сплю ночь. А днём опять сижу».

Поэтому я так обрадовался, говорю: «Ну, хорошо, Саш, на сегодня хватит, завтра продолжим». Он говорит: «Хорошо, хорошо».

Благодарность из Валаамского дома инвалидов

"За спокойную старость мы благодраим родную Коммунистическую партию"
"Красное знамя", 1954. Источник: "Сердоболь".

Питание и проживание

После этого я шёл обедать. Им приносили — инвалидам. Кто мог ходить — ходили в столовую. А кто не мог — им приносили санитарки. Санитарки тоже все были тихие, спокойные. Люди кушали. Готовили очень хорошо. Ну, может быть, потому что это был остров и что не было необходимости куда-то тащить, куда-то воровать там, кого-то кормить... Санитарки тут же жили, в этом 2-х этажном здании таком — каре — посередине которого стоял собор (Преображенский, по-моему), огромный собор. И там на первых этажах жили семейные инвалиды, их дети бегали там... Сами они выходили на лавочку, сидели. Им носили домой, или они сами приходили. А столовая была тут же рядом. Кормили очень хорошо, очень хорошо...

Там у них был сад при мне, я видел, но я туда не ходил в этот сад, огорожен был. Яблони росли, яблоки большие были. Так что инвалидам доставалось всё — и рыба из озера, и яблоки, и ягода, и молоко, и масло — ну всё это было здесь своё.

Баня в водопроводном доме

Кроме того, была там котельная. А в этой котельной на 1-м этаже была баня. Вода, свежая, в эту баню подавалась прямо из монастырской бухты каким-то водопроводом. Какие-то машины там стояли, которые качали эту воду прямо из бухты. Расстояние большое, и, главное, высоко всё это, на скалах стояла эта баня. И я в первую же неделю пошёл в эту баню.

Когда я туда пришёл... Ну, во-первых, там женская была баня, а потом мужская, как бы в один день... Так было интересно — тут женщины выходили, а мужчины входили. Ну, я-то был с мужчинами. И когда я вошёл, первое, что меня поразило, это то, что инвалиды сидят и моют свои костыли. Намыливают их и потом мочалкой их трут. Оттирают, ну там, видимо, чтобы не потные были, может быть, там уже грязные были, засаленные. Вот они их там оттирали... И они их так оттирали, как будто это были их собственные ноги. Потом из тазика их обливали...

Ой... А когда они друг друга мыли — и один без ног, и другой там с одной ногой... вот так. Спины тёрли друг другу, это удивительно. Удивительно было такое братство. Я никогда там не видел, не слышал драк между инвалидами войны.

  1. В журнале «Сердоболь» ошибка в указании инициалов. Речь идёт об Евгении Адольфовиче Кибрике, академике АХ СССР.
  2. Евгений Кузнецов вспоминает, что танцплощадка была у Знаменской часовни.

 

comments powered by HyperComments
admin
admin
Экскурсовод Паломнической службы Валаамского монастыря